На сколько, при таком режиме, могло хватить Артемьева?
Об этом он даже не задумывался. (Хотя, пожалуй, и нет. Вероятно все же отголоски подобных мыслей появлялись в его сознании, слегка нарушая привычный режим работы). Но Артемьев запрещал себе думать об этом. Он должен был много работать. И о чем-то другом, о чем-то другом он просто запрещал себе думать.
Но вот что было еще важно. Ведь с недавних пор (со смерти родителей) перед Артемьевым лежала еще и обязанность сделать все для собственной известности. Чтобы потом обратить эту "известность" на то, чтобы как можно полнее рассказать о собственных родителях. Ведь и отец, и мать Артемьева были уникальными людьми.
Они принадлежали к той эпохе, которая ушла с их смертью. Почти совсем ушла. Почти совсем не осталось людей, которые родились, жили, и давали жизнь другим в то время, о котором сейчас уже если и помнили, то только те, кто бережно хранил эту память. Многим людям (современным людям) просто не довелось застать ее. Как и не удалось прочувствовать дух того времени. А Артемьев бережно хранил эти воспоминания. Ему очень хотелось рассказать всем о своих родителях. Но для этого надо было - чтобы его слушали. А для того чтобы слушали - необходимо добиться собственной известности. Чтобы у людей появилось желание "слушать".
Быть может именно это, как раз, и было для Артемьева сейчас первостепенно-важно. Ведь никто не мог этого сделать кроме него. Ни мать, ни отец никогда не стремились как-то "заявить о себе". Хвастовство совсем не прельщало их. Да и самому Артемьеву как-то неудобно было говорить о себе.
Но вот когда дело касалось других, и в первую очередь самых дорогих и близких ему людей... Здесь ситуация менялась кардинальным образом.
Но и к этому нужно было подойти внимательно. Нельзя было упустить ни малейшей детали, потому как все (абсолютно все) было важно и первостепенно.
И Артемьев (медленно, но уверенно) шел к этому. Он приближался с самой отчаянной настойчивостью; он стремился, он ждал, с трепетом ждал наступления того часа, когда обо всем можно будет ему сказать.
Ведь никто не мог об этом сказать так, как сделал бы это он. И это накладывало дополнительные обязательства на Артемьева. Обязывало использовать тот арсенал действий, который был бы способен - разом - привести к победе.
И иного, как говорится, не дано.
Что же он мог сказать о родителях? В этом повествовании совсем нельзя было торопиться. И когда-нибудь он обязательно напишет книгу о родителях. О них вместе. И отдельно о матери, и об отце.
Что будет в этой книге?
Ну, например, вот это...
Часть 7 Глава 1
Любовь Павловна Артемьева (в девичестве Зиновьева) всегда жила с настойчивой идеей достичь такого положения, при котором могла бы быть "сама собой".
Она с детства не привыкла подстраиваться ни под чье мнение. Всегда высказывала все, что думала. И от того, получила славу жесткой и прямолинейной женщины. Впрочем, как и женщины, которая всегда знает, что она хочет. И также все знали - что всегда будет так, как этого хочет Любовь Павловна. И она никогда не будет подстраиваться ни под какие коньюктурные интересы. И поэтому столько же, сколько было у нее друзей (очень много), почти столько же было и врагов. Хотя враги, большей частью, были ничтожны уже по своейвражеской сути. Потому как, если человек был наделен хоть частицей разума и здравого смысла, он, конечно же, признавал (хотя бы в душе) "требования" Любовь Павловны. А значит, и конфликтовать с ней не стремился, предпочитая просто уйти с ее пути.
Это была властная женщина. Властная настолько, что подчиняла себе даже тех мужчин, многие из которых и сами были бы не прочь подчинить (и подчиняли) себе других.
Но все они сникали перед ее волей. И даже самые отчаянные - волей неволей - признавали ее волю.
Да ей и невозможно было не подчиниться. Она обладала какой-то невероятной энергетикой. Причем,-- положительной энергетикой. А окружающие чувствовали исходившее от нее излучение добра и справедливости. И все знали точно: зла она никогда никому не сделает.