И даже после того, как советский строй рухнул, она, словно еще по инерции, продолжала заботиться больше о других, чем о себе, или собственной семье. На первом месте для нее всегда была общественная жизнь, общественные интересы. И поистине это была боль этой сильной женщины. Потому, как только вся правда о происходившем в стране обрушилась на нее, она не выдержала она. И если еще жила, то только благодаря своей воле, характеру, закалке...
Но сколько можно продержаться на силе воли? И тогда уже, вероятно, смерть Любовь Павловны Артемьевой, была как бы следствием всего этого. Следствием, быть может, ее жизни. Жизни на благо других. Жизни - в заботе о других.
Она просто-напросто не выдержала. Сгорела. Но благодаря ей - жили другие. Кто-то до сих пор еще помнил ее одобряющие слова, сказанные когда-то (а получить одобрение от этой женщины действительно стоило больше, чем любые правительственные награды). Кто-то хранил в своей памяти образ этой женщины, помня ее решительность, волю, непреклонность. И благодаря этому жил. А кто-то просто любил эту женщину. И пронес память о ней на всю жизнь.
Но больше всех, конечно, ее любил сын, Сергей. И была это и любовь и боль одновременно. Потому что переживал Сергей Сергеевич за то, что так и не отплатил свой сыновний долг. Не выдержал прижизненных испытаний материнской любовью. Всегда думал и заботился большей частью только о себе.
И это было поистине проклятие, которое висело над ним. Потому что, именно эта боль (которая получила наивысшее развитие после смерти матери), теперь довлела над ним. И он совсем ничего не мог с ней поделать. А избавиться... Избавиться от нее он мог только воздав должное памяти матери. Это был его долг. Это была его задача. Это была цель ее жизни.
7.2
Но как мог Артемьев избавиться от чувства вины за когда-то совершенное против своей матери (а прежде всего,-- это безразличие его по отношению к ней), когда он считал что совсем не должен от этого избавляться? Ведь это была кара. Это было искупление грехов. Это было то, что он должен был терпеть. И совсем не должен был избавляться от этого.
Ощущение чувства вины не только вызывало тревогу, но и уже казалось, что с этой самой тревогой Артемьев и должен продолжать жить.
Тревога, тревожность, беспокойство... Все эти состояния незримым образом присутствовали в нем. Приносили неудобство. Не позволяли, быть может, даже и вздохнуть полной грудью. Но и как бы болезненно и печально не было наличие этого, все равно ничто не могло заставить Артемьева решить прекратить страдания. И он мучился, страдал, переживал. Но и работал. Он не на секунду не прекращал свою работу над рукописью. Если он шел по улице - он думал. Если он был дома - он писал. Если он выступал на лекции - он все равно мысленно присутствовал в работе над своей рукописью. Над своими многочисленными рукописями. Ведь их число уже приближалось к сорока томам. И это был еще не предел. И разговаривая с людьми, Артемьев еще раз мысленно прокручивал какие-то свои теории, выведенные формулы, все время что-то анализировал и сопоставлял.
И в этом был весь Артемьев. Он был именно такой. И, наверняка, находились те из окружающих его людей, которые не понимали необходимости существовать так, как жил он. Для них было совсем необъяснимо -- зачем было так много трудиться? Так изводить себя. Так растрачивать собственные силы. Разве не лучше было бы сберечь свое здоровье. Чуть замедлить ход времени. Не стремится, так-то уж,запрыгнуть в последний вагон уходящего поезда времени.
Для них непонятно было,-- зачем насиловать столь необъяснимым образом свой организм? Ведь все это вело к тому, что жизнь Артемьева закончится раньше, чем то, быть может, и должно было быть и так.
Но это были обыватели. Это были перестраховщики. Это были те, кто всегда с опаской шли по жизни. Думая в первую очередь о себе. О сохранности себя. О том, как бы не просто выжить (даже это было бы необычно для них),-- а как прожить так, чтобы получить максимальное благо; собрать богатства этого мира; собрать материальные богатства - в ущерб духовным.
Для подобных людей какое-то нравственное самосовершенствование было чем-то необъяснимо недоступным. Духовное наследие, это немыслимое богатство, создаваемое веками - меркло перед этими стяжателями; меркло перед их хищнической меркантильностью. Меркло перед каким-то сопоставлением с властью денег; золота; всех этих благ цивилизации, которая всегда стояла у подобных людей на первом месте.