7.5
Могло ли показаться удивительным: что отчаяние способно настолько двигать человека, даже и не то, что заполняя его мысли (зачемпоэтизировать реальность), но непременно направляя устремления такого человека? Это не могло бы показаться странным, если бы таким человеком оказался Артемьев. Именно с ним казались "детскими" еще недавно считавшиеся монолитными законы незыблемой истины; именно с ним - рушились вековые формулы бытия (а попросту законы человеческого существования); именно с ним, в сравнении с ним, многое теряло свою привычную силу, актуальность, и "оформленность".
И совсем с иных позиций теперь нужно было наблюдать мир. Но еще и некогда казавшиеся безупречными правила - теперьпересматривались.
И это ни у кого не вызывало удивления. Это было удивительно. Но совсем не вызывало удивления. Но насколько сам Артемьев касался всего этого? В первую очередь,-- осмысления сих данных деталей.
Нет. Он, конечно же, совсем не обращал на это никакого внимания. Для него намного важнее было замкнуться в каком-то своем внутреннем мире. (Совсем не надо путать понятия "мир" и "мирок". Первое включает в себя целое мироздание внутреннего храма души. А второе,-- лишь черный ход этого храма. Со всеми теми пороками, которые были заблаговременно отброшены цивилизацией). И вот как раз Артемьеву было близко погружение вглубь себя. Ближе изучение богатства собственной души. Архетипической составляющей всего этого филогенетического наследия, которое досталось подсознанию Сергея Сергеевича Артемьева, и было накоплено опытом предшествующих поколений. (Мы говорим сейчас о т. н. филогенетической памяти).
Артемьеву, иной раз, становилось очень грустно. Ему казалось, что совсем не справится он со всем этим великим наследием. Что не способен он удержать, сохранить все это невероятное богатство.
А потому почти до изнеможения он просиживал над рукописями. Стремясь - успеть - запечатлеть открывшиеся ему законы вселенной. И теперь у него совсем не возникала (а если просачивалась - то обороты не набирала) мысль о том, что никому это не будет нужно.
Нужно было бы обладать слишком мелочной душонкой, чтобы так думать. Совсем ничтожным надо быть человеком, чтобы измерять какое-то нравственное богатство души - столь мелочными (и в корне ошибочными!) "методиками".
Совсем не такой был Артемьев. Совсем не такой.
И ему грустно было, когда он встречал таких людей. И зачастую бежал от них Артемьев. А если предоставлялась возможность - высмеивал, презрительно высмеивал их.
А то и просто заносился кулак, чтобы хрястнуть кого-то по ненавистной рожице, с хитро бегающими глазками и кривенькой раболепской улыбочкой.
Но сдерживал себя Артемьев.
Уходил прочь он от таких людей.
Не мог он даже думать о них.
Болью в сердце отзывались воспоминания о них. Ведь встречались подобные людишки на пути Артемьева. И только боль и предательство приносили они. Их предательство рождало боль. А боль рождало состояние безысходности. От которой почти невозможно было избавиться Артемьеву. И он расплачивался за такие состояния - годами собственной жизни.
И пусть Сергей Сергеевич Артемьев был еще относительно молод.
На самом деле он уже был стар. Очень стар. И за старость, за наступление старости - расплатился он годами. Морщинами. И сединой.
Но и Артемьев был достаточно умным - чтобы о чем-то жалеть. Ведь давно уже для него был един принцип жизни: лучше сгореть живя- чем тлеть доживая.
7.6
А сколько он вообще мог удерживать это состояние отчужденности? И по отношению к чему (быть может кому?) была эта отчужденность? Ведь часто так выходило, что Артемьев целыми днями оставался погруженным в свой внутренний мир. И что могло вызывать опасение (но, по-видимому, не вызывало),-- он и не хотел выходить из этого состояния. Да и ему намного привычнее было оставаться в этом своем мире. Вот разве что... Разве что было несколько моментов, из которых он начинал всерьез опасаться слишком длительного пребывания в таком своем состоянии.