А потому и "проходимцы" боялись его.
8.2
Артемьев как будто отчетливо видел своих родителей. И отец, и мать находились в квартире. Каждый из них занимался "своими делами". Мама - перебирала листы бумаги (как исписанные, так и еще совсем белоснежные), раскрытые тетради, вероятно, готовясь что-то писать. Отец (за минуту до того закончивший работу над рукописью), теперь разложив перед собой кипу газет - решал, с какой начать "просмотр" прессы.
Артемьев было рванулся к ним (он о многом хотел им сказать!),-- но словно какая-то невидимая сила сковала его.
Но он не привык ни перед чем останавливаться! Но... каждый раз по новой он повторял свои попытки; и каждый раз был один и тот же результат.
И вдруг ужасная боль пронзила его голову. Вскипали мозги, выскакивало от напряжения сердце. И Артемьев стал словно раскалываться на две половины. Одна из них все еще продолжала свое неосуществимое движение к родителям. Другая - оттягивала его назад. Внезапно он стал не только раздваиваться, а словно рассыпаться на части. В разные стороны от его (вмиг потяжелевшего) сознания откалывались осколки.
Вокруг слышался смех, угрозы, даже слышался чей-то плач.
Совсем невозможно было различить какой-то один голос. Тем более - кому он принадлежал. Но создавалось ощущение, как будто Артемьев оказался внутри огромной толпы, каждый из которой - выражал свои чувства на какой-то отдельный лад.
Но даже смешаться от подобного у Артемьева не было сил. У него не было возможности реагировать на кого-то одного, потому что этим бы он, наверняка, обидел бы остальных.
Артемьев сначала вращался на месте (всматриваясь в обволакивающую его темноту, в которой слышались голоса похожие на вспышки искрящихся петард), но вскоре он уже метался в разные стороны. И он тоже стал, и плакать, и смеяться, и как-то по-особому завывать; и даже звать кого-то на помощь.
Вряд ли кто-то слышал его.
А быть может, слышали его все. Потому как, заметив, что он выражает таким образом свои чувства, все эти представители многоликой толпы - как будто разом решили высказать свою "благодарность". И "благодарность" в их представлении могла проявиться с их стороны хотя бы в том (точнее - в первую очередь в том), что они должны были наброситься на него.
Но не для того - чтобы сделать "что-то плохое" ему. А чтобы обнять его. Запечатлеть в своих объятьях. Но если бы сделало это такое большое количество народа - то означало бы - что разорвут они Артемьева. Растащат его на части. Хотя разве представлял он что-то целое? Так, быть может, и было когда-то. Но с недавних пор - совсем так не было.
И мысли Артемьева подчинялись какому-то суматошному бегу. И он судорожно пытался уцепиться хоть за что-нибудь. И это совсем невозможно было сделать ему. Потому что думал Артемьев на самом деле совсем о другом. Он даже не пытался как-то завуалировать ход движений собственных мыслей. Облечь их в какую-то (нужную, опять же, кому-то - но только не ему) форму. Но ведь это совсем не представлялось возможным сделать ему. И мгновение думав об одном - в другую секунду - Артемьев совсем начинал (только лишь начинал) размышлять о другом - а в следующее мгновение - у него начинались совсем уж другие мысли. И это было совсем независимо от какого-то его желания. Да и разве какое-то желание спрашивается в таких случаях? Он был готов биться головой о стену; готов был вырвать этот мозг, который кипел распалившимся воображением; и совсем невозможно было сказать, что это было - вымысел или реальность. Потому как, казалось, не было совсем ничего. Как не было, наверное, и самого Артемьева.
И ничто не способно было спасти его. Он и не должен был рассчитывать на какое-то спасение (вот мысль, которая отчетливо слышалась сейчас),-- потому как - то, что происходило с ним - было мучительнейшей карой - за все, когда-то совершенное им.
А то, что рядом (ведь они должны были находиться где-то рядом - но почему он не видит их?) были его родители - словно подтверждало справедливость наказания.
--А ведь он действительно сходит с ума,-- обеспокоено переглянулись родители.
И тотчас же подобный их жест (а с ним и недоумение) заметил Артемьев.
Но почти в то же мгновение - он оказался отброшен на пол.
И словно молот стал опускаться на голову его. И ни о чем Артемьев уже не мог думать - как только страдать - от боли этой.
И даже не совсем страдание было это. А это было самое настоящее мучение, которое когда-либо только мог испытывать человек.