Гармония... Еще недавно он считал это своим достижением. Тем достижением, что дано ему как плата за испытываемые мучения. Но уже с другой стороны, этой самой гармонии как будто и не было. Была какая-то видимость ее. И была эта "видимость" настолько шаткой (и непрочной; конечно же, непрочной), что в любой момент все могло развалиться. Причем, все могло произойти совсем независимо от каких-то его желаний. Да и что такое по сути желания? Это слово могло вместить в себя много. Невероятно много. Но насколько могло осуществиться хоть одно из этих... желаний?.. Нет. Он совсем не о том... Сейчас нужно как будто заботиться не о том, чтобы осуществилось какое-то его желание (или задумываться, почему не осуществляется оно); гораздо важнее было удержать в себе то немногое что осталось. И это было настолько важно, что совсем не требовалось желать чего-то еще.
К Артемьеву иногда приходило уверенность, что какими-то своими объяснениями он начинает загонять себя в тупик. Но он почти всегда угадывал это состояние. И тогда останавливался (в собственных размышлениях).
Почти так было и на этот раз.
Но теперь он ясно представил, что ничего как вроде бы и не произошло. В том плане, что он вполне может и не останавливаться сейчас. Быть может, так казалось потому, что он наконец-то нащупал нить, способную распутать этот клубок внутренних противоречий? Но так ли это было на самом деле?
Он хотел как обычно воскликнуть: "А почему бы и нет!?",-- и вдруг со всей ясностью понял, что это действительно так. В нем впервые за многие годы вскипала уверенность в какой-то "правоте". Пусть, пусть это даже называется каким-то другим словом. Сейчас это было совсем не важно.
А важно было, что эта "уверенность" действительно была. Она существовала в нем, и была независима от ощущения опасности, грозившей разрушить все с таким трудом "завоеванное".
Нет. Определенно надо все еще раз взвесить. Не должно было случится, чтобы он совершил сейчас ошибку. И если он действительно нащупал эту нить...
Артемьев взмок он напряжения.
В нем крепла уверенность (это было настоящее предчувствие) что он на пороге истины. Истины, которую искал все это время. Сейчас он не мог ошибиться. Сейчас он просто не мог себе позволить ошибиться. У него не было такого права. А значит... Значит надо двигаться не спеша. Каждый его шаг просто обязан быть выверен. Без каких-либо ошибок. Ошибок быть не должно.
"Если это действительно то, о чем я думаю,-- Артемьев вернулся к своим записям,-- то наверняка должно быть какое-то подтверждение этому предположению...".
В чем же оно должно выражаться?.. Непременно оно должно было в чем-то выражаться...
Так. Что мы имеем.
Два пласта. Детство. Молодость. (Это, верно, все те же 20 лет).
И... опять молодость. Получается, опять молодость. Пусть уже и 20-40. Нет. 40 и больше,-- уже не молодость. Это время когда он жил в соответствии с тем, что было заложено в молодости. То есть уже, в какой-то мере, должен был испытывать вину за то, что когда-то только начиналось. То, чего когда-то - он еще мог избежать.
Да... Вина-то за все это действительно много раз отбрасывала его назад. Уже, как вроде бы, и забывал о прошлом. Уже и не маячило оно перед глазами красными кругами. А вновь, коснись чего, - и повторялось опять. И никуда, как вроде бы, ему не деться от этого. И приходилось в который уж раз - бродить по камням давно совершившегося.
Нет. Сегодня, как вроде бы, ничего толком и не получается.
Но, и останавливаться нельзя. Завтра... Завтра это еще совсем не значит, что все получится завтра...
Глава 7
Все началось давно. Он не был уверен о слишком раннем детстве, но детсадовский возраст уже помнил. А почему бы и нет. На свою память он всегда мог положиться. 3 года. Ну почему бы ему не помнить то, что происходило с ним в 3 года. Притом что происходило... Что происходило было совсем и не важно. Это еще можно было как-то восстановить. А вот то, о чем он думал? О чем он думал в три года, пожалуй... Пожалуй, это дорогого стоит...
Уже тогда Сережа знал, что существует как минимум две реальности. Одна, - это та, которая касалась необходимости его общения с другими. Другая, - это был его внутренний мир. Мир, в который (и тогда он впервые это понял) совсем не обязательно было кого-то впускать.
Это было поистине счастливое "открытие". Два мира. Причем, почти тотчас же он понял, что "видение" этого второго мира - должен тщательно скрывать. Совсем нельзя было об этом говорить. Это была его тайна. Его преимущество перед другими.