Все, что относилось к повседневной жизни - могло оставаться на какой-то поверхности его сознания.
Ему совсем нетрудно было поддерживать это состояние. Нет, конечно, приходилось немножечко играть. Или что было на самом деле - жить в пол силы. Этого вполне хватало, чтобы лишь чуть-чуть выделяться на фоне посредственности (в то время еще не так осознаваемой им) остальных.
Он мог думать в пол силы.
О чем-то слушать в пол уха.
Говорить - в пол голоса.
И все равно взрослые его выделяли среди остальных.
"Какой умненький у Вас растет мальчик!?".
Умненький. Да если бы они знали, что стоило ему казаться "дураком" - чтобы в глазах других выглядеть "умненьким".
А если бы он и на самом деле рассказал о том, что он уже знал и понимал? Чтобы они тогда сказали? Гений!? Уникум!?
Уникум... Что только ему стоило казаться "посредственностью"! Когда все его сверстники только учили буквы, но уже мог писать и читать на иностранном языке. Правда, по ошибке он учился латинскому языку. И тот даже как-то легко ему давался. А оказалось, чтотакого языка не было. Какого же было его разочарование!
Но признался ли он тогда кому?
Нет. Он никогда бы не смог в этом признаться. Уже тогда чтение (и вообще "учебу") он воспринимал как овладение какой-то тайной, которую обязательно требовалось скрывать. (Он просто не знал тогда, какая последует реакция у взрослых?!). Но лучше (спокойнее) было все же держать это в секрете.
Так было действительно спокойнее.
Видимо тогда же у него родилась эта чертова привычка...
Когда в 10 лет он читал Ницше (еще не зная что он это он), и несколько раз "спотыкнувшись" на какой-то фразе, хотел было отложить книгу, а потом аккуратненько записал на полях "в чем он не соглашается" с великим философом (с биографией все таки ознакомился, потому как все время пребывал в уверенности что это был друг отца, который и подарил ему книгу). Отцу случайно попались эти записи. Видимо он испытал настоящее потрясение, когда увидел умные ("умные!" - отметил он) мысли записанные детскими почерком. И решил...
Да нет. Он тогда видимо ничего не понял. И несколько дней ходил с удрученным видом (решая про себя: что же это могло быть?), пока, наконец, какое-то другое событие не завладело его мыслями. О том, что это писал его сын - третьеклассник он даже не подумал.
А Сережа... Сережа тотчас отметил свою "ошибку". И больше никаких записей старался не вести. (Как бы ему было интересно почитать их сейчас!).
По той причине он всегда боялся вести дневник. Он просто не мог представить, что кто-то кроме него будет читать эти записи. Ведь это были не просто "записи". Это было документальное свидетельство состояния его души. Работы мысли! И нельзя было допустить, чтобы об этом кто-то узнал. Ведь тогда... Ведь тогда они смогут узнать и о том, что у него есть "тайна"!
И как это еще могло обернуться?..
Глава 8
Артемьев проснулся, и сразу почувствовал какой-то неприятный осадок от вчерашнего дня. Но... ничего что произошло вчера - не выпадало из единой цепи событий произошедших до этого дня. Да и те, которые еще только должны произойти - тоже ничем особым выделяться не будут.
Хотя нет. Важно ведь состояние души... А что-то подсказывает ему, что что-то все же произошло...
...Впрочем. Глупо гадать. Сколько раз он убеждался, что этими размышлениями только еще больше загоняет себя в какой-то капкан. И если так будет происходить и дальше, то совсем невозможно будет выбраться из него.
Но вот этого ли он боится?
Того, что он сейчас больше всего не хотел - пока даже не осознавалось. Да оно, пожалуй, и никогда в полной мере не осознавалось им. Но ведь и правда,-- какое-то предчувствие беды все же есть. Или опасности. Да, да. Наверняка, опасности. Может он что-то проглядел раньше? Или уже и раньше было какое-то предупреждение? А он его не заметил...
Нет. Надо избавляться от этих мыслей. Насколько он все-таки устал от них. Устал от неверных предположений. Надуманных желаний. Совсем неосуществимых событий. Но которые ему, казалось, уже произошли.
Так значит надо изменить себя? Попробовать начать всматриваться в мир с других позиций? И уже что верно и наверняка - совсем не замечать того, во что вглядывался раньше.