– Так в чём дело, Бруно?
– Ах, Юночка… Олав Трулс не работает у нас. Он умер два года назад.
***
В мобиле мы какое-то время едем в тишине, пока Тина наконец не взрывается. Она выдаёт гневную тираду о театральных шутниках и обещает выяснить, кто это делал…
– Если это кто-то из артистов, я им булавки в обувь подложу! – зло бурчит Тина.
– Ого, какая свирепость! – криво улыбаюсь я.
– А так это обычно и решается, надо показать, кто круче…
Это поразило меня не меньше того, что сестра призналась, как скрывала нападки на себя от театральных артистов, считавших, что певица без академического образования просто не имеет право получить главную роль в мюзикле. И занятия за закрытыми дверьми частенько оборачивались нервотрёпкой.
– Почему ты мне не сказала? – хмурюсь я.
– Потому что это дела артистов между собой. И, как видишь, теперь всё нормально… Ну, я так думала. Возможно, кто-то просто переключился с меня на тебя. Вот же гадюки!
– Может, это не те, на кого ты думаешь.
– А кто же ещё?
«Призрак», – хочется ответить мне, но вместо этого я пожимаю плечами.
– Не будем огульно обвинять людей. Просто продолжай работать и не вмешивайся.
– Но!..
– Ты же справилась сама, значит, и я справлюсь.
Тина дует губы, а я перевожу разговор на другую тему и не затыкаюсь весь оставшийся путь, чтобы отвлечь её… Да и себя тоже. Хотя в голове успевает мелькнуть мысль о том, что сестра, похоже, не настолько хрупкая, как я о ней думала. Впрочем, всё ещё недостаточно стойкая, как я.
Оставшийся вечер мы болтаем о всякой чепухе и объедаемся пиццей, пока Тину не начинает клонить в сон. Лишь тогда мы расходимся по комнатам. Как и в детстве, наши спальни рядом. Сегодня двери у нас обеих распахнуты, так что мне слышно, как ёрзает на своей кровати Тина.
Я же лежу почти неподвижно, вслушиваясь в тишину дома и стрекот кузнечиков снаружи, которые слышны сквозь приоткрытую балконную дверь в коридоре. Меня не отпускают события дня. Он был насыщен, даже слишком. В голове крутятся слова Волберта об Олаве.
– Повесился он, прямо в театре, в подвальных помещениях. – трагично объяснял тогда директор. – Грешно это, да и плохо из жизни так уходить, какие бы проблемы ни были, но всё решаемо, только не смерть… Ох, упокой предки его душу… Да, театру несладко пришлось, и кто-то ведь потом утащил верёвку, на которой мертвец висел.
И всё это до сих пор крутится в голове. Подвалы театра, пропавшая верёвка, Призрак притворявшийся Олавом и окровавленная кожа в туалете… Всё это что-то значило, но сложить картину воедино не удавалось. Были лишь предположения. К тому же внешность настоящего Олава отличалась. Он был рыжим с ореховыми глазами и невысокий. А по моим описаниям Лжеолава Волберт заподозрил вовсе другого человека. Кого-то из костюмеров. Директор пообещал наведаться к нему. И либо тот и правда окажется моим Призраком и сталкером Тины, либо тут было что-то ещё…
Предположения мучили меня долго, а едва удалось задремать, как я услышала голос Тины:
– Юна!
Я вскакиваю, поняв по интонации, что начинается.
Приступ.
8. Приступ
ПРИЗРАК
Я ступаю по дому Музы, как по священному месту. Здесь куда уютнее, чем в крошечной квартире Дикарки, где и спрятаться негде. В двухэтажном же доме пространства достаточно. Это место мне знакомо, его я видел в тот вечер, когда последовал за Музой и пробрался во двор, как тать. Перелез через забор и скрылся в тени деревьев, восхищаясь идеальным станом и ненавидя всех, кто собрался тогда в столовой… особенно Дикарку, позднее выскочившую наружу с ружьём!
И вот я снова здесь, потому что Муза не давала мне покоя. На репетиции она выглядела немного напуганной и звучала неуверенно. А ещё… Понятия не имею, что это, но предчувствие угрозы, нависшей над ней, не исчезало. Мне хотелось увидеть Музу снова, чтобы удостовериться, что с ней всё в порядке. Однако она почему-то притащила к себе и свою мерзкую сестрицу. Но на сей раз Дикарка была более рассеянной, да и балкон остался приоткрыт.
Мне не составило труда забраться внутрь в полной тишине. Так я оказался у лестницы в самом начале коридора второго этажа с шестью дверьми. По правую сторону две из них распахнуты.