— Доброго здравия, граждане! — голос у него был приятным, немного сипловатым, с лёгкой театральной выучкой. Мужчина снял картуз. — Простите великодушно за вторжение. Василий Семёныч Потапов, к вашим услугам. Не будет ли возможности присесть на минутку? Там, в общем вагоне, гражданка с младенцем на руках… место уступил. А тут, вижу, у вас просторно, да и народ, смотрю, интеллигентный, не буйный. Если соизволите.
Иван Палыч кивнул.
— Садитесь, — сказал Валдис, указывая на свободное место рядом с доктором. — Мы не против.
— Благодарствую! — Потапов ловко юркнул внутрь, притворил дверь и уселся, положив картуз на колени.
Потом, широко улыбнувшись, оглядел купе быстрым, всё замечающим взглядом: саквояж доктора, простую шинель Валдиса, их лица.
— Да-а, путь неблизкий. До Смоленска, чай? Или дальше?
— До Смоленска, — коротко бросил Валдис, делая вид, что смотрит в окно.
— О, город славный! — оживился попутчик. — История! Стены кремлёвские… Война, конечно, покорёжила всё, но дух-то остался! Я сам, между прочим, по части истории… ну, и по другим частям. — Он хихикнул, будто сделал тонкий намёк, и вдруг полез во внутренний карман пиджака. — Скучно в дороге, граждане. Погода холодная стоит. Я бы даже сказал зябко. Не соблаговолите ли разделить со мной скромную трапезу? Для знакомства, так сказать!
Он вытащил плоскую, потертую флягу из тёмного металла. Отвернул пробку — и в тесное купе тут же ударил резкий, сивушный запах самогона двойной перегонки.
— Отличный продукт! — с деланным восторгом заверил Потапов. — Самогон, да, но чистый, как слеза! У одного знакомого монопольщика приобрёл. Составите компанию?
Запах был настолько ядрёным, что у Ивана Палыча запершило в горле. Он покачал головой, поднял ладонь.
— Благодарю, нет. По служебной надобности еду. Нельзя.
Валдис даже не обернулся. Просто бросил в пространство:
— Не пью.
— О-о-ой! — Потапов сделал театрально-огорчённое лицо. — Да вы что, граждане! В такую даль — и на сухую? Да это же… это против законов гостеприимства! Ну, по глоточку, для сугреву! Погода-то не майская…
— Спасибо за предложение, но все же — нет. Прошу извинить, — повторил Иван Палыч.
Хитрые глазки Потапова забегали от одного пассажира к другому, оценивая, вычисляя. Уловил сталь в тоне доктора, ледяную неподвижность чекиста. Понял, что нажимать бесполезно и даже опасно.
— Ну, как знаете, как знаете… — Он с некоторой обидой закрутил пробку обратно и сунул флягу в карман. — Честь имею. Я, конечно, понимаю… служебный долг, дисциплина. Сам, бывало, при царском режиме в акцизной службе… — Он махнул рукой, словно отгоняя призрак прошлого. — Эх, жизнь! Ну, не пьёте — не надо. Может, тогда поговорим? Скучно же. Вы, я смотрю, люди занятные. — Он прищурился, изучая Ивана Палыча. — Вы, батенька, сильно на медика смахиваете. Я в лицах разбираюсь. А вы, товарищ, — он кивнул в сторону Валдиса, — уж простите за прямоту, сильно на чекиста. Хоть и в шинели рядовой. Осанка у вас… особая.
Валдис медленно повернул голову. Надо отдать должное его выдержки — виду он не подал. Просто взглянул на Потапова. Без угрозы. Просто прямой, тяжёлый, изучающий взгляд, под которым многие начинали ёрзать.
— Ошибаетесь, гражданин, — тихо сказал Валдис. — Я — инспектор Наркомпути. Проверяю состояние вагонов. А вот мой спутник — да, санитарный врач. Едем с ревизией.
— Инспектор… Наркомпути… — протянул Потапов, в его глазах мелькнул неподдельный, живой интерес, смешанный с осторожностью. — Ну, что ж… всяко бывает. А коли ревизия — значит, дело есть. Небось, насчёт этой новой хвори, что с запада идёт? Слухи ходят…
Иван Палыч и Валдис переглянулись. Миг, но Потапов этот взгляд уловил. Он притих, как охотничья собака, почуявшая дичь. Его подвижное лицо стало вдруг серьёзным, хитрость в глазах сменилась на деловую заинтересованность.
— Слухи ходят? — повторил Иван Палыч.
Тот облизал губы, наклонился вперёд, понизив голос до конфиденциального шёпота.
— Да разные, батенька… Вы разве газет не читаете? Да не только в газетах.
— И что же именно говорят? Что там за слухи?
— Слухи? — переспросил он, разводя руками и наигранно хохотнув. — Ох, товарищ… инспектор. Да какие нынче слухи не ходят! То поляки идут, то чума, то ещё какая напасть. Народ напуганный, языки чешут без умолку.
— И все-таки, мы настаиваем.
— Слышал, конечно, краем уха. Говорят, болезнь страшная, человека за сутки в могилу. Что с лёгкими что-то… синеют все. Но кто ж их знает, правда это или бабьи сказки! Я сам не видел, слава Богу. И знакомые мои — люди здоровые, не из хилых. Так что толком-то мне ничего и не известно.