Он посмотрел на Ивана Павловича.
— Я думал… думал, может, новая форма тифа, этсамое? Но симптоматика… она не укладывалась. И скорость… — Он покачал головой. — Они умерли все. За двое суток.
Иван Павлович и Валдис переглянулись. Вершинин только что подтвердил самое страшное.
— Агафон Игнатьевич, — сказал Иван Павлович, и в его голосе зазвучала твёрдая, почти командирская нота, — Насчет проверки вы не переживайте. Я уверен, вы ее пройдете. Мы будем рады, если вы поможете нам.
Вершинин выпрямился в кресле. В его глазах мелькнуло что-то давно забытое — решимость. Он кивнул.
— Что нужно делать, товарищ Петров?
— Прежде всего, рассказать все, что знаете… — тихо ответил Валдис.
Работы по организации карантина и поиску следов шла параллельно, на износ. Вершинин, получив поддержку и указания как действовать при выявлении «испанки», действовал энергично, но сводки были мрачными: единичные, но уже неоспоримые случаи «испанки» начали всплывать в городе.
Параллельно удалось узнать больше подробностей про загадочный поезд, который привез нулевых пациентов. Информация привела их на отдалённую ветку городского депо, куда свозили повреждённые вагоны.
Вагон, номер которого запомнил фельдшер, нашли быстро. Он стоял в стороне от основных линий. Это был не пассажирский, а товарный, переоборудованный под санитарные нужды — с проржавевшими насквозь дырками в стенах для «вентиляции» и следами небрежной побелки извёсткой.
Возле него, присев на корточки, копошился рабочий. Лет пятидесяти, с лицом, изрезанным морщинами и угольной пылью, в промасленной робе. Он что-то яростно отвинчивал большим гаечным ключом, ворча себе под нос.
— Здорово, хозяин, — окликнул его Валдис, подходя. — Этот вагон чинишь?
Рабочий поднял голову, оценивающе окинул их взглядом — чиновники, не иначе. Кивнул нехотя.
— Чиню. Да не починить его, почитай. Дохлая псина, а не вагон.
— А что с ним? — спросил Иван Палыч.
— Да всё с ним! — Рабочий плюнул под колёса. — Сцепка разбита, две стяжки лопнули, буферный брус треснул. Это ж не чинить, а новый делать надо! Да и внутри… — он поморщился, — как под бомбежку попал, не иначе.
— Внутри что? — спросил Валдис. — Лазарет?
— Да кто их знает. Возили, видать, козлов больных. После них и мыться-то страшно. — Он махнул рукой в сторону кучи тряпья и извести у вагона. — Вот, дезинфекцию проводили, хлоркой всё залили. А запах — вон он. В дерево впитался. Да и не моя это забота, с тряпкой внутри бегать. Я вон, — он кивнул на колесо, — по починке ответственным назначен.
Запах и вправду стоял стойкий — поверх едкого хлора пробивался сладковатый, гнилостный дух, знакомый Ивану Палычу по инфекционным баракам. Запах смерти и болезней.
— Мы внутрь зайдём, — сказал Иван Павлович, уже открывая свой саквояж.
Рабочий удивлённо буркнул:
— Да вас там, прости Господи, кондрашка хватит! И без того дышится тут…
Но они его уже не слушали. Иван Павлович достал из своего вещмешка два марлевых респиратора, смочил в слабом растворе карболки, — стандартная экипировка при обыске в антисанитарных условиях. Иван Палыч протянул один Валдису, другой надел сам.
— Пошли, — бросил Валдис и отодвинул тяжёлую, скрипящую дверь вагона.
Внутри было темно и душно. Лучи света из открытой двери выхватывали из мрака жутковатую картину. Нары, сколоченные из грубых досок, кое-где сорванные. На полу — высохшие, тёмные пятна, которые не взяла даже хлорка. Обрывки грязных бинтов. Пустая стеклянная ампула, валяющаяся в углу. Воздух был густым, спёртым, и даже через пропитку респиратора в нос ударяла та самая, въевшаяся в дерево, сладковатая вонь.
Иван Палыч зажёг электрический фонарик, выданный им в госпитале. Луч пополз по стенам.
— Смотри, — тихо сказал он.
На обшивке, на высоте примерно метра от нар, были царапины. Глубокие, неровные. Гвозди? Ногти? Чуть ниже — ещё пятна, более бурые, с характерными брызгами. Кровохарканье.
Принялись осматривать пол, заглядывать под нары и вскоре обнаружили ампулу.
Иван Палыч подошёл к тому месту, где валялась ампула. Поднял её. Стекло было тонким, качественным. На нём не было никаких маркировок. Он сунул ампулу в карман. Потом луч его фонаря выхватил что-то в щели между половицами — маленький, смятый клочок бумаги.