Сколько же вопросов!
Мысли путались, накладываясь одна на другую. Он должен был что-то сделать с информацией про фальшивых гостей. Позвонить Валдису? Но Блюмкин, который их сопровождал, и так из ЧК. Значит, они уже под колпаком? Или Блюмкин, с его сомнительным прошлым и связями с эсерами, мог быть в доле? Нет, паранойя. После провала мятежа левых эсеров и его личного «подвига» с Каплан, Яша, кажется, окончательно определился и рвался доказать лояльность. Вряд ли он рискнул бы вести двойную игру с иностранцами прямо под носом у Дзержинского.
«Значит, ЧК в курсе. Возможно, даже провоцируют. А я — просто зритель в этом спектакле. Или… одна из фигур на доске», — с горечью подумал Иван Павлович.
Как же он устал от этих игр. Его место — у микроскопа, у операционного стола, у ферментера. Не в этой паутине подозрений.
Он потянулся к телефону, чтобы все же набрать Иванова и просто поделиться своими соображениями по-дружески. Но в этот момент аппарат на столе резко и настойчиво зазвонил сам, разрывая тишину кабинета. Иван Павлович вздрогнул, отдернув руку, словно от огня.
Снял трубку.
— Да, слушаю.
— Иван Павлович? — голос секретарши Семашко звучал непривычно напряженно. — Николай Александрович просит вас срочно, немедленно прибыть к нему в кабинет. Это крайне важно. Безотлагательно.
— Что случилось? — спросил Иван Павлович, но в ответ услышал лишь короткое:
— Он вам все объяснит. Ждем вас.
Связь прервалась.
Иван Павлович медленно положил трубку. Все мысли о Насте, о французах, о фальшивых благотворителях разом улетучились, сменившись новой, более острой и тяжелой тревогой.
«Крайне важно. Безотлагательно». Чутье подсказывало — намечается что-то важное.
Кабинет наркома здравоохранения РСФСР. Москва. Конец марта 1919 года.
Кабинет Николая Александровича Семашко по-прежнему напоминал операционный штаб военного времени. Однако на стене вместо карты фронтов теперь висела схема распространения эпидемических заболеваний по губерниям, испещренная тревожными красными кружками.
«Что за болезнь?» — невольно отметил про себя Иван Павлович, косясь на карту. Информации по эпидемиям — по крайне мере таким крупным, — не приходило. Потом, приглядевшись, понял — это схема условного распространения, с учетом различных факторов, от розы ветров, до основных трактов и дорог, по которым идут наибольшие людские потоки.
Сам нарком, с лицом, осунувшимся от бессонных ночей, не предложил чаю. Вместо этого молча протянул Ивану Павловичу несколько листов тонкой папиросной бумаги, исписанных убористым машинописным текстом.
— От наших, закордонных, — глухо произнес Семашко, откидываясь в кресле и снимая пенсне, чтобы потереть переносицу. — Читай, Иван Павлович. Читай и не говори потом, что я тебя не предупреждал.
Иван Павлович развернул листы. Это была сводка, составленная из донесений агентуры в Европе и Америке. Сухой язык отчетов не мог скрыть нарисованной ими печальной картины.
«…Вторая волна заболевания, обозначаемого как „испанский грипп“ или „испанка“, характеризуется беспрецедентной вирулентностью. Если первая волна (весна-лето 1918) поражала в основном солдат в окопах, то нынешняя не щадит никого…»
Доктор пробежал глазами по строчкам, и знакомый, забытый было в суете заводских и госпитальных дел, ужас из его прошлой жизни начал медленно подниматься из глубин памяти.
«…Клиническая картина нетипична. Болезнь развивается стремительно. Здоровый человек умирает за 24–48 часов. Характерный цианоз (посинение) лица и конечностей из-за массового поражения легких и острой дыхательной недостаточности. Кровохарканье, пневмония, отек легких… Смертность среди заболевших в возрастной группе 20–40 лет достигает 10–20 %, что в десятки раз выше обычного гриппа…»
— Двадцать процентов… — тихо выдохнул Иван Павлович, переводя взгляд на Семашко. — Это же каждый пятый из заболевших молодых и здоровых. Словно чума…
— Хуже чумы, — мрачно согласился Семашко. — Чуму мы хоть как-то умеем локализовывать. А эта гадость, судя по всему, передается по воздуху, как простуда. В Барселоне за неделю вымерли целые кварталы. В Филадельфии за один только октябрь прошлого года — больше двенадцати тысяч трупов. Трупы складывали штабелями, не успевали хоронить. В Кейптауне трамваи ходят, полные мертвецов — вагоновожатые умирали на ходу.