Версаль. Зеркальная галерея.
Войдя внутрь, Иван Павлович ощутил внезапный контраст. Снаружи — июньское солнце, крики прессы, пыль. Здесь — прохладная, звенящая тишина, нарушаемая лишь шелестом шагов по паркету, и ослепительный блеск сотен хрустальных подвесок в гигантских канделябрах. Семнадцать зеркальных арок отражали бесконечную перспективу галереи, золото лепнины, аллегорические фрески на потолке, изображавшие триумфы Людовика XIV. В этом блеске и величии было что-то давящее, чужеродное.
Анастасия шла рядом, прямая и спокойная, но её пальцы, сжимавшие сумочку, были белыми от напряжения. Она видела эти залы и раньше, на картинах, в описаниях. Но тогда она была великой княжной, внучкой императора, для которой двери Версаля были бы открыты. Теперь она входила сюда как нечто среднее между почётной заложницей, живым политическим аргументом и… кем? Сама не знала.
— Не глядите по сторонам, Анастасия Николаевна, — тихо сказал Чичерин, идя чуть впереди. — Глядите прямо. Вы здесь — не проситель, а свидетель. Свидетель того, что в России есть не только разруха.
Ллойд-Джордж и Бальфур вели их вглубь галереи. Министры и дипломаты в шитых золотом мундирах и безупречных фраках расступались, образуя живой коридор. В их взглядах читалось всё: холодное любопытство, откровенная враждебность, нескрываемое изумление. Шёпот, похожий на шум прибоя, катился перед ними: «Русские… Большевики… Это она? Та самая? Жива?.. С ними?»
Наконец они подошли к большой группе, собравшейся у одного из окон. Там, опираясь на трость, стоял сухощавый, седой как лунь человек с пронзительными глазами под нависшими бровями — Жорж Клемансо, «Тигр», премьер-министр Франции. Рядом, в очках, с лицом учёного-аскета — Вудро Вильсон, президент США, выглядевший усталым и отрешённым.
— Господин Чичерин, — произнёс Клемансо без предисловий, его голос был сух и резок, как удар хлыста. — Вы опоздали. И привезли с собой… спектакль.
— Не спектакль, господин премьер-министр, — спокойно ответил Чичерин. — А свидетельство. Свидетельство того, что в новой России есть место не только для революционной целесообразности, но и для человечности. И для прогрессивной науки. Позвольте представить: доктор Иван Петров, заместитель наркома здравоохранения РСФСР, создатель пенициллина. И… Анастасия Николаевна Романова.
Вудро Вильсон вздрогнул и внимательнее посмотрел на девушку. Он что-то пробормотал по-английски:
— Дочь царя… Но газеты писали…
— Газеты часто пишут то, что выгодно их хозяевам, — громко, на прекрасном французском, сказала Анастасия. Её голос, звонкий и чистый, заставил многих вздрогнуть. — Я жива. Мои сёстры живы. Мы работаем на благо нашей страны. Как и доктор Петров.
Все взгляды переметнулись на Ивана Павловича. Он чувствовал себя так, словно его поставили под микроскоп в этой гигантской позолоченной лаборатории власти. Он откашлялся.
— Господа, — начал он. Анастасия тут же перевела на французский. — Мы приехали сюда не спорить о политике. Политику делают люди. А люди болеют и умирают. От ран, от тифа, от «испанки». Мы привезли вам лекарство от смерти. Что поделиться ею с миром.
Он сделал шаг вперёд и поставил на небольшой столик, служивший, видимо, для бокалов с шампанским, небольшой ящичек. Щёлкнули замки. Внутри, в гнёздах из синего бархата, лежали два десятка стеклянных ампул с желтоватым порошком и несколько шприцев в стерильной упаковке.
— Пенициллин, — чётко произнёс Иван Павлович. — Антибиотик. Вещество, выделенное из плесени, убивающее бактерии — стафилококки, стрептококки, возбудителей гангрены и пневмонии. Тех самых, что убивают больше солдат, чем пули. Результаты клинических испытаний в госпиталях Москвы и Петрограда — в этом портфеле. Смертность от сепсиса и газовой гангрены снижена на семьдесят процентов.
В Зеркальной галерее воцарилась тишина, настолько глубокая, что стало слышно, как за высокими окнами щебечут птицы. Эти люди, вершившие судьбы мира, привыкли к цифрам репараций, границам, тоннажу флотов. Сейчас перед ними лежало нечто иное. Абсолютная, измеримая власть над жизнью и смертью.
Первым нарушил молчание Клемансо. Он недоверчиво, почти враждебно, принялся разглядывать ампулы.
— И вы предлагаете это… чудо-средство… нам? За что? Какая цена?
— Цена проста, — сказал Чичерин. Его голос прозвучал металлически ясно в тишине. — Прекращение экономической и политической блокады Советской России. Взаимное признание де-факто. Отказ от поддержки белогвардейских правительств. И… место за этим столом. Не как просителей, а как равноправной стороны, чьи интересы в послевоенном устройстве Европы должны быть учтены. Включая интересы Германии.