Последние слова вызвали ропот. «Германия!» — пронеслось по залу.
— Вы с ума сошли? — кто-то выкрикнул с края.
— Нет, — спокойно ответил Иван Павлович. — Мы думаем о будущем. Вы хотите создать мир, основанный на унижении и разорении целой нации. Такой мир будет хрупким. Он породит реваншизм, ненависть и новую, ещё более страшную войну. Мы предлагаем другой путь. Путь сотрудничества. Врачи, инженеры, учёные — вне политики. Вы получаете пенициллин, технологии его производства, наши наработки по вакцинам. А мы — доступ к современным станкам, технологиям, кредитам на восстановление. И гарантию, что на наших западных границах не будет выращен новый, ещё более опасный враг.
Вудро Вильсон внимательно смотрел то на ампулы, то на решительное лицо русского доктора, то на бледную, но держащуюся с невероятным достоинством девушку, которая по донесениям разведки должна была быть расстрелянной. А оказалась вполне себе жива. Его идеалистическая, почти мессианская вера в «новый мировой порядок» столкнулась с суровой, но прагматичной реальностью, которую привезли эти странные русские.
— Доктор Петров, — тихо сказал он. — Вы говорите как врач. Но привезли с собой… принцессу. Это сильный аргумент. Или сильная манипуляция.
Иван Павлович взглянул на Анастасию. Она встретила его взгляд и едва заметно кивнула.
— Мы привезли правду, господин президент, — сказал доктор. — Правду о том, что в России не все — кровь и террор. И правду о том, что мир, построенный на мести, — это мир обречённый. Мы предлагаем лекарство. И не только для ран. Но и для больной памяти Европы. Выбор за вами.
Он замолчал. Его слова повисли в воздухе. В отражениях бесчисленных зеркал множились лица тех, кому предстояло решать: принять ли эту руку, протянутую из хаоса, или оттолкнуть её, обрекая мир на два десятилетия хрупкого перемирия, которое закончится новым, всесокрушающим пожаром.
Ллойд-Джордж первым нарушил паузу. Он подошёл к столику, взял одну из ампул, повертел её в толстых пальцах.
— Выглядит непрезентабельно, доктор, — усмехнулся он. — Но, как говорится, не всё то золото… Думаю, нам с господином Клемансо и господином президентом есть что обсудить. Наедине. А вам, господа, — он кивнул Чичерину и Петрову, — наши секретари покажут, где можно отдохнуть и… привести себя в порядок. Вы выглядите так, будто провели ночь не в отеле, а в катакомбах.
Его шутка была встречена нервным смешком. Ледяной этикет Версаля дал первую трещину.
Пока секретари уводили русскую делегацию в боковые апартаменты, Иван Павлович позволил себе выдохнуть. Первый залп был сделан. Теперь всё зависело от того, насколько алчны до жизни эти короли и премьеры, и насколько они способны видеть дальше концов своих собственных носов.
Версаль. Малый Трианон. Поздний вечер.
Великолепные залы опустели. Журналистов, дипломатов и прислугу выпроводили под предлогом «технического перерыва». Только трое мужчин остались в небольшой, изысканно обставленной гостиной, выходившей окнами в ночной парк. Воздух был густ от дыма гаванских сигар и невысказанного напряжения.
Дэвид Ллойд-Джордж сидел в кресле, развалившись с видом усталого, но довольного хищника. Он попивал коньяк и смотрел на Жоржа Клемансо, который, словно раненый тигр, метался по комнате. Вудро Вильсон, бледный и осунувшийся, сидел у камина, уставившись в потухающие угли, будто пытаясь разглядеть в них контуры своего рушащегося «мира без побеждённых».
— Нелепость! — отчеканил Клемансо, резко обернувшись. Его трость громко стукнула по паркету. — Мы собрались здесь, чтобы диктовать условия мира. Чтобы на века обезопасить Францию! А теперь нам предлагают за стол равноправия посадить… этих варваров в кожаных тужурках! И этого доктора, который, не исключаю, сам и выпустил эту заразу, чтобы теперь героически её лечить! И эту девчонку… живую интриганку! Весь мир уже судачит! Это не дипломатия, Дэвид. Это цирк!
Ллойд-Джордж спокойно стряхнул пепел.
— Жорж, дорогой мой «Тигр», ты рычишь не на того. Я не предлагаю сажать Ленина рядом с тобой. Я предлагаю купить у них лекарство. И заплатить не золотом, которого у нас и так нет, а тем, что для них дороже золота: передышкой. Признанием. Доступом к станкам. А для этого нужно дать им лицо. И они его дали. Очень красивое, надо признать, и очень… живое лицо. Газеты завтра будут скулить не о репарациях с Германии, а о «чудесном спасении царевны». И этот шум нам нужен.