— Господа, — сказала она, когда слово дали ей. — Мы здесь собрались, чтобы делить мир. На побеждённых и победителей. На своих и чужих. Но есть сила, которая не признаёт этих границ. Она не разбирает чинов, национальностей и политических взглядов. Это — болезнь. «Испанка», тиф, холера. Они уносят больше жизней, чем все пушки этой войны, вместе взятые.
Она сделала паузу, давая словам осесть.
— Доктор Петров привёз вам пенициллин. Это оружие в одной битве. Но война со смертью не окончена. И вести её поодиночке — безумие. Враги не признают ваших барьеров.
Клемансо хмуро буркнул:
— Мадемуазель, вы предлагаете нам… что? Филантропию? У нас нет на это ресурсов.
— Я предлагаю вам разумный эгоизм, господин премьер-министр, — парировала Анастасия. — Заразу не остановить на границе патрулём. Пока она бушует в немецких казармах, в польских деревнях, в ваших колониях — ваши города в безопасности? Нет. Она придёт. На кораблях, на поездах, с солдатами, возвращающимися домой. Болезнь — это общий враг. И бороться с ним нужно сообща.
Она выпрямилась.
— Поэтому я предлагаю создать при Лиге Наций Постоянную международную санитарно-эпидемиологическую комиссию. С участием лучших специалистов из всех стран, включая Советскую Россию и Германию. Задача: координация борьбы с эпидемиями, обмен данными, стандартизация карантинных мер, совместная разработка вакцин и протоколов лечения.
В зале повисло изумлённое молчание. Предложение было простым, логичным и оттого революционным. Оно выбивало почву из-под ног у всей риторики изоляции и наказания. Как можно исключать из борьбы с чумой врача, у которого есть лекарство, только потому, что у него «неправильный» паспорт?
Первым заговорил Вудро Вильсон. В его глазах вспыхнул тот самый идеалистический огонёк, который так часто раздражал реалистов.
— Это… это в духе Лиги Наций! — воскликнул он. — Преодоление вражды во имя общей цели! Прагматичный гуманизм! Я поддерживаю.
Ллойд-Джордж задумчиво постукивал пальцами по столу. Он видел дальше. Такая комиссия — идеальный инструмент. Она давала законный, благородный предлог для контактов, для смягчения блокады, для вовлечения России и Германии в систему международных отношений на своих условиях.
— Любопытно, — произнёс он. — Очень любопытно. И кто, мадемуазель, по-вашему, должен возглавить эту комиссию?
Анастасия улыбнулась — впервые за весь вечер.
— Как представитель Российского Красного Креста и… как человек, который видел, как умирают от болезней и в дворцах, и в бараках, я готова предложить… свою кандидатуру.
Глава 21
В салоне-люкс отеля «Trianon palace», выделенном для русской делегации, стояла та самая тяжёлая, оглушённая тишина, что наступает после разорвавшейся бомбы, не причинившей физических разрушений, но навсегда изменившей ландшафт.
Слова Анастасии Николаевны всё ещё висели в воздухе. Сама девушка, сняв шляпку, стояла у высокого окна, за которым темнели очертания спящего парка. Спина Анастасии была прямая, почти неестественно прямая, как у солдата перед строем.
Первым нарушил молчание Георгий Васильевич Чичерин. Он медленно снял пенсне и принялся протирать стёкла носовым платком, делая это с необычайной тщательностью.
— Анастасия Николаевна, — начал он, и его всегда ровный, дипломатический голос зазвучал приглушённо, с новой, непривычной хрипотцой. — Вы… понимаете всю меру ответственности? И всю меру риска? Это не поездка в Версаль на день. Это… анклав. Одиночный пост на самой границе двух миров.
— Я понимаю, Георгий Васильевич, — ответила девушка. — Это пост, который может удержать только человек, которому поверят «там». И которому будут безоговорочно доверять «здесь». У меня… нет иного выбора, кроме как быть этим человеком.
Иван Павлович сидел в кресле, сгорбившись, уставившись в ковёр. Он чувствовал странную пустоту в душе, будто только что получил известие о тяжёлой, неизлечимой болезни. Не о своей — о чужой. Болезни, с которой его пенициллин был бессилен.
— Анастасия Николаевна, — произнес он, поднимая на неё глаза. — Это же кабала. Золотая, благородная, но кабала. Тебя возьмут в заложницы. Красиво, с почётом, но возьмут. Каждый твой чих, каждое слово будут выверять на предмет «влияния Москвы». Ты станешь мишенью для всех — и для бешеных монархистов, вроде того старика с кортиком, и для местных шовинистов, и для наших… для тех, кто в ЦК сочтёт это предательством класса.