— Не успеешь, — хрипло бросил Иван Павлович, делая шаг влево, загораживая собой прямой путь к перилам, за спиной у Потапова снова зияла дыра в ограждении. — Всю жизнь на вторых ролях, Василий Семёныч? Шпионил, прислуживал, убивал по приказу? Даже сейчас, в конце — всего лишь пешка, которую послали убрать меня. А знаешь, что они обещали тем, кто тебя нанял? Что ты исчезнешь вместе со мной. Свидетелей не останется.
Это была игра, чистый блеф, но он попал в цель. В глазах Потапова на миг мелькнула тень сомнения, та самая, что грызла его всё это время. Он был не дурак, чтобы не понимать — операция на Эйфелевой башне в центре Парижа слишком громкая для тихого устранения. Слишком много свидетелей внизу, слишком много шума. Его самого могли стереть как улику.
Этот миг нерешительности стоил ему всего.
Иван Павлович не стал бросаться. Он сделал то, чего Потапов не ожидал. Резко наклонился, схватил с настила тяжёлую металлическую скобу — обломок какого-то монтажного крепления — и швырнул её не в Потапова, а в ту самую временную верёвку, за которую тот только что опирался.
Скоба ударила не по самой верёвке, а по узлу, крепившему её к балке. Старый, намокший от дождей узел держался на честном слове. Удар пришёлся точно. Верёвка дернулась, ослабла и со свистом проскользнула в петле.
Потапов, почувствовав, как опора уходит из-под спины, не запаниковал. Вместо этого он бросился вниз — не в пропасть, а на колени, превращая падение в низкий, стремительный кувырок.
Он проехал по мокрому брезенту, как по льду, вдоль перил, и в момент, когда инерция понесла его к зияющей дыре, молниеносно выбросил здоровую руку в сторону и вцепился в выступающий болт металлической конструкции.
Потапов повис на мгновение, тело его качнулось над пустотой, но пальцы, привыкшие к жестоким хваткам, не подвели. С хриплым рычанием он подтянулся и, помогая себе ногами, вскинул тело обратно на настил.
Он поднялся уже не как загнанный зверь, а как смертельно раненный, но от этого лишь более опасный хищник. Его лицо было белым от ярости, губы поджаты в тонкую кровоточащую ниточку. Левая рука безвольно болталась, но правая сжалась в кулак, и в глазах горел уже не расчет, а слепая, разрушительная ненависть.
— Хитро, — прошипел он, делая шаг вперёд. — Очень хитро, доктор. Но я тебя всё равно убью.
Иван Павлович отпрыгнул назад, но споткнулся о ту же скользкую складку брезента, о которую поскользнулся Потапов секунду назад. Равновесие было потеряно. Он отчаянно замахал руками, откидываясь назад, к краю настила, где зияла дыра от демонтированных перил. На мгновение его пятка зависла над пустотой, холодный ужас пронзил тело острее боли в ключице.
Но рефлекс, отточенный не в драках, а в операционной, в моменты, когда от точности движения зависела жизнь, сработал. Он не пытался устоять — он позволил телу падать, но падением управляемым. Его рука рванулась вниз и вбок, к стальной балке каркаса, торчавшей из настила. Пальцы впились в холодную, ребристую поверхность, ноги повисли над пропастью.
Он повис на одной руке, сжав зубы от невыносимой боли в плече. Внизу, далеко-далеко, плыли крошечные крыши и бульвары Парижа. Ветер яростно трепал его, пытаясь сорвать.
Потапов, увидев это, не закричал от триумфа. Он просто подошёл к самому краю и посмотрел вниз. Его лицо было непроницаемым.
— Ну вот ты и проиграл, — произнёс он беззвучно, одними губами. — Прощай.
И поднял ногу, чтобы наступить на костяшки пальцев Ивана Павловича, чтобы раздавить их каблуком сапога и отправить врага в последний, долгий полёт.
Анастасия шла быстрым, сбивчивым шагом, почти бежала. Её каблуки отчётливо стучали по пустому асфальту аллеи, ведущей к башне. Обычный гул туристов, смех, музыка уличных шарманщиков — всё куда-то исчезло. Будто огромный Париж замер, выдохнул и затаился. Гулко отдавались только её шаги и настойчивый, злой стук сердца в висках.
«Идиот. Самоуверенный, благородный идиот.» Мысли бились в такт шагам.
Анастасия не помнила, как втиснулась в лифт.
Дорога вверх в тесной, прозрачной кабине длилась вечность. Париж расплывался под ногами в игрушечную мозаику, но она его не видела. Она смотрела вверх, на стремительно приближающиеся стальные переплетения верхнего яруса. И увидела две фигуры — силуэты в смертельной схватке. Они метались за решётчатым ограждением площадки, сливались в один клубок, отскакивали друг от друга. Один — в тёмном, знакомом пиджаке. Другой — в чём-то тёмном.