Тонио улыбнулся:
— Что касается твоих драгоценностей, о них уже позаботились. Я подумал, что пока в Сан-Мигеле не совсем спокойно, безопаснее будет вывезти из «Парадиза» самое ценное. И теперь все твои милые безделушки в целости и сохранности лежат в банковском сейфе на Манхэттене. Так что Селеста тебе не нужна.
— Но Селеста… она делает мне такие чудесные прически…
— В Нью-Йорке, между прочим, есть парикмахеры, — заметил Тонио. — И инструкторы по китайской гимнастике тоже.
Китайской гимнастике? На какой-то момент Ким забыла, под каким предлогом проходили ежедневные визиты Максима. Вспомнив же, похолодела от ужаса.
— Никто не причесывает меня лучше Селесты, — удалось ей выдавить из себя.
— Не согласен! А вообще-то с недавнего времени она меня не интересует, — осторожно сказал он, — потому что я ее убрал.
— Убрал?! — Ким ощутила желудочный спазм, еще не вполне осознав это страшное слово.
— Убрал, — Тонио не мигая смотрел на нее блестящими глазами, словно змея, — в смысле уволил дорогая. Окончательно и бесповоротно. Ее так называемого кузена — тоже… или кем он там тебе представился. Как бы не так — кузен! Одна головная боль была от этого парня. Но это уже неважно. Они оба больше не будут тебя беспокоить.
Ким потребовались все силы, чтобы удержать готовый вырваться крик: «Что ты с ними сделал, чудовище?! С ним?!» Но эти слова так и застряли у нее в горле — одно неверное движение, одна нечаянная слезинка будут равносильны признанию в супружеской измене.
Тонио определенно что-то подозревал, но что он знал? То, что Максим — мятежник? Или то, что он — ее любовник?
А что если намеки Тонио — правда? Что если Максим вовсе не кузен Селесты, во что ее заставили поверить, и с ней попросту играли как с куклой, используя ее чувства в политических целях? В этом имелся свой ужасный смысл: кто становится ближе к власти, кто приобретает большее влияние, как не мужчина, который спит с женщиной, которая спит с политическим лидером?
Ким боялась, что у нее разорвется сердце. Она любила Максима. За прошедший в «Маривале» месяц ей пришлось пройти через такие страдания, испытать такую боль — и все только для того, чтобы нравиться ему. Она любила Максима! Больше того! Она доверяла ему всем своим существом. Так же она доверяла и Селесте. Если яд сомнения, которым отравил ее Тонио, — правда… Нет! Она наотрез отказывалась поверить в эту гнусность! Ведь Максим и Селеста были ее единственными друзьями в Сан-Мигеле… Поверенными во всем. Больше у нее никого не осталось.
Где они сейчас? Томятся в подземных темницах Сан-Мигеля? Прячутся в горах у партизанов? Или уже мертвы, задушенные собственноручно Тонио? Но какова бы ни была судьба Максима и Селесты, у Ким хватило ума не задавать по этому поводу никаких вопросов — из страха разделить их участь.
— Итак, любовь моя, — Тонио внимательно следил за каждым ее движением, — ты сможешь быть готова к отъезду завтра утром?
Ким безмолвно кивнула.
Удовлетворенный этим проявлением покорности, Тонио усмехнулся и приказал принести в номер шампанского.
На следующий день в самолете он говорил только о предстоящем бале.
— Это будет наш лучший бал из всех предыдущих! Самый важный. Он должен продемонстрировать всему миру, что несмотря на гражданские беспорядки, Сан-Мигель остается богатой и стабильной страной. Все приготовления уже закончены: разосланы пятьсот двадцать приглашений. Пятьсот тринадцать из них приняты, что совсем неплохо, учитывая всю эту шумиху, поднятую левой прессой. — Тонио рассмеялся: — А писаки из «Нью-Рипаблик» заклеймили нас «социальными париями», подозреваю, только из-за того, что не получили приглашения! Я как-то говорил тебе, что на бал собирается приехать Майкл Форбс…
Пока он болтал, Ким смотрела в окно иллюминатора невидящим взором. Она чувствовала себя как побитая собака, оцепенев от горя. Не помог и кодеин: лицо сильно болело. Но куда мучительнее была боль в сердце.
Лонг-Айленд
По данным Сюзи, ведущей колонку светской хроники в одной из газет, Дюмены прилетели из Парижа на частном самолете. В другой газете некая Лиз сообщала, что они собираются устроить самый фантастический за последние двадцать лет костюмированный бал. Реджи делилась подробностями: приглашены все, кто хоть что-нибудь из себя представляет. Сюжет действа — «Праведники и грешники».
Впрочем, «Нью-Йорк Таймс» поведала историю помрачнее. По всему выходило, что устроителям бала — Дюменам — едва ли придется вернуться в Сан-Мигель: ведущаяся там уже долго партизанская война переросла в настоящую революцию, на улицах беспорядки, линии связи нарушены. Несмотря на все попытки господствующего режима дать самый безжалостный, беспощадный отпор мятежникам, ему грозит скорая гибель.