— Пап, пошли домой? — он оборачивается ко мне, но явно не видит, — Папа, я устала.
— Да, конечно, пошли домой... — он подхватывает меня на руки и, механически переставляя ноги, идёт в сторону ожидающего нас экипажа.
Мадам и месье Валериус, перед тем, как выйти из экипажа у своего дома, предлагают пожить какое-то время у них, но отец вежливо отказывается. Сейчас нам нужно побыть одним, чтобы выплеснуть свою боль без свидетелей. Через три недели начинается театральный сезон, а, значит, у нас с папой всего десять дней, чтобы хоть как-то смириться со страшной потерей и постараться жить дальше. Светлая, добрая и слегка наивная мама была центром нашей маленькой семьи. Всегда утешит, успокоит, она была как лучик солнца... а теперь её не стало.
— Пап, — войдя в дом, я дёргаю отца за рукав, — ты иди в мою комнату, поспи. А я пока приберусь в твоей комнате и ужин приготовлю.
— Не нужно, Кристин, тебе всего четыре, и ты не должна этого делать. Нужно было оставить тебя у мадам Валериус...
— Во первых: мне через неделю — пять. Во вторых: я уже давно помогаю по дому и с готовкой. В третьих: пап, я хочу побыть с тобой, а не с пусть и хорошими, но чужими людьми.
— Давай я тогда помогу тебе, взрослая хозяюшка.
— Ну ла-адно, — я как можно комичнее задрала нос и приняла гордый вид, — от мужчин, конечно, толку мало, но думаю, что почистить овощи на суп — сможешь даже ты.
— Откуда такие познания у юной мадемуазель? — поднял брови отец.
— Мадам Дюбуа так всегда говорит, когда месье Дюбуа пытается что-то сделать своими руками. Он же учитель и толком ничего не умеет, а ты у меня вообще — скрипач, — я печально развела руками.
— Немыслимо, — покачал головой папа, пребывая в ступоре.
— Бывает, — сдвинув брови, покачала головой так, как это делает соседка.
— Э, ладно, а какой суп варить будем?
— Думаю, что куриный будет в самый раз.
Н-да. В пять лет перестилать двуспальную кровать неудобно. Очень неудобно, но я с этим справилась, хотя пришлось, конечно, попотеть. Посмотрев, как дела у папы, я поняла, что мадам Дюбуа была совершенно права, а папе ничего, кроме смычка, в руки лучше не давать. Квадратной картошки и треугольной моркови — я в жизни не видела, но, как говорится, — всё бывает в первый раз.
— Пап, — я озадаченно посмотрела на овощи, — а чего это они так странно по столу раскиданы?
— Да, увлёкся немного. Зато так красивее.
— Ага-ага, ты не мог бы почистить вот эту луковицу? Только, пап, просто срезать тут и тут, а жёлтую шелуху снять. М-м-м, у неё и без фигурной чистки форма нормальная. А я пока пойду сельдерея сорву, а то, боюсь, ты мне всю грядку очень красиво общиплешь, — последнее я пробурчала под нос, и, кажется, папа не услышал.
Огородик позади дома мы с мамой разбили два года назад, когда я изъявила желание увидеть, как растёт морковь. Постепенно там появились пряные травы, сельдерей и несколько овощей, не требующих специального ухода. Мама поначалу только головой качала и улыбалась, глядя на то, как я вожусь на крошечных грядках, но, когда я предъявила первый собственный шпинат и мы испекли из него пирог, она тоже заинтересовалась. В этом году мы посадили больше разных овощей, на всё такие же маленькие грядочки. Вообще, по понятным причинам, ребёнком я была тихим и самостоятельным. А когда в три года начала самостоятельно читать и считать, в лёгком шоке был даже папа. Но быстро привык, что у него очень самостоятельная дочь. Меня уже давно отпускали гулять одну, а так как мы живём в нескольких минутах от залива, то моим излюбленным местом стала маленькая бухточка с мелким песчаным пляжиком, её мне показала мама, она в детстве любила ходить сюда с подругами. Я хожу одна, среди наших соседей нет детей моего возраста, да и очень сомневаюсь, что мне было бы с ними интересно. Детей я, конечно, люблю... но только... тогда было бы заметно, насколько сильно я от них отличаюсь.
Вот и после сытного обеда я предупредила отца, что иду гулять, и, захватив книгу, которую он мне привёз недавно, пошла на свой пляж. Синяя волна лениво накатывает на белый песок, от чего он принимает сероватый оттенок, а мелкие выгоревшие на солнце ракушки становятся яркими, как в пору своей молодости, когда ещё служили пристанищем для мелких рачков. Серые, словно покрытые от старости сеточкой морщин, огромные валуны лениво распространяют вокруг ауру спокойствия, какое им дело до суетных и бестолковых людей? Они уже были тут тысячи лет назад и пролежат ещё столько же. Редкая серо-зелёная, выгоревшая от летнего зноя трава, словно подражая воде, колышется на ветру и, кажется, что есть только эта узкая дорожка, засыпанная белым песком, и огромные серые стражники, неустанно несущие свой караул, не позволяющие уйти куда-то далеко незадачливым мечтателям. Тишина и покой этого места просто завораживает, тут нет места ни печалям, ни мирским радостям, только умиротворяющий шум волн, разбивающихся об упрямых стражников этого места, и в свисте ветра в камнях слышится ответная насмешка.
Сев на нагретый солнцем песок и прижавшись спиной к прохладному камню, открыла книгу на первой странице. Глаза пробегали по строчкам, но смысл слов был совершенно не понятен. Приходилось перечитывать каждый абзац по нескольку раз. Наконец захлопнула книгу и я, уткнувшись носом в мамин алый газовый шарфик, зарыдала от души. Почему?! За что?! Почему именно у меня отбирают самых дорогих людей?! Бабушка, мама, папа, брат, муж, сын — в той жизни, теперь и в этой отобрали маму. Она! Была! Моей! Мамой! И неважно что мне уже сорок, а ей было всего двадцать пять. Разве может это быть важно, когда теряешь дорогого человека? Шарфик выскользнул из пальцев и, подхваченный ветром, полетел прямо в воду. Я даже сообразить ничего не успела, как мимо меня пронёсся мальчишка, он, сиганув в прибой, подхватил шарфик и, раздувшись от гордости, как знамя победы, преподнёс его мне с поклоном.
— Прекрасная принцесса, ваша вуаль спасена! — щербато улыбнулся мальчишка, но тут же, видимо, вспомнив про выпавший зуб, прикрыл рот ладошкой.
— Благодарю, вас, мой светлый рыцарь, — приподняв пальчиками платьице, я сделала реверанс, как учила мама, и вытянула из волос голубую ленту, — позвольте преподнести вам сей скромный дар в знак моей признательности.
— Сей дар ваш драгоценный... хранить у сердца буду я! — мальчик напомнил мне мужа, светлые непослушные вихры волос, зелёные глаза, прямой нос и широкая заразительная улыбка. Не выдержав, я засмеялась.
— Долго придумывал?
— Не, это был, этот, как его? Экспонат!
— Может, экспромт?
— Точно! Меня Рауль зовут.
— Кристин.
— А ты чего тут делаешь? — с явным любопытством спросил мальчик.
— Я живу неподалёку и часто тут гуляю, — пожала плечами. Почему бы и не поболтать, хоть как-то отвлекусь, — а ты?
— Да мы на лето приехали, а я от гувернантки убежал. Надоела — "не делайте это, виконт", "не ходите туда, виконт". На-до-е-ло! Вот. А тебя прям одну сюда отпускают?
— Раньше с мамой часто ходили... А теперь одна.
— Моя мама умерла, когда я родился, — улыбка сошла с личика Рауля.
— Моя три дня назад умерла, вместе с братиком.
— Сочувствую, — искренне вздохнул мальчик.
— И я тебе.
— Только ты не плачь больше, ладно?
— Следил за мной? — прищурилась я.
— Нет! Ну, то есть, немножко. Просто гулял и услышал, что кто-то плачет, а потом твой шарфик полетел в воду. Ну, и вот...
— Спасибо, что достал.
— А ты будешь со мной дружить?
— Не думаю, что твоя семья одобрит такую дружбу, — ну да, аристократ и дочь скрипача.
— Будет мне ещё кто-то запрещать! — гордо вскинул голову Рауль. — Да и откуда бы они узнали? А твой папа против не будет?
— Не думаю, — пожимаю плечами.
— Здорово! Давай поиграем?
— Мне кажется, что тебе нужно пойти домой и переодеться. Сегодня ветер, и ты можешь заболеть.
— Но меня тогда сегодня больше никуда не отпустят.
— Можно встретиться завтра.
— Хорошо! Только давай чуть раньше, сразу после обеда?
— Хорошо, Рауль.
— До завтра, Кристин! — замахав руками, мальчишка понёсся по берегу в другую сторону от моего дома.
— Пока, — шепнула ему вслед и, подняв книгу, побрела домой.