Возможно, ему не сообщили о выкидыше?
— Одна из твоих наложниц потеряла ребенка, — сказала ему Анкесенамон.
— Я об этом знаю, — откликнулся он, не выказывая большого разочарования. — Это был мальчик. Жаль. Я отдал приказ сделать мумию.
Анкесенамон не промолвила ни слова. Царевны вытянули шеи.
— Происходят странные вещи, — добавил царь.
И возобновил свой рассказ о магической силе царских атрибутов и о свечении, которое появилось вокруг его головы, когда он надевал корону.
Анкесенамон было его жаль: он потерял не только сына, он лишился слез. Ему столько довелось вынести, что он отвергал любое проявление страдания. А у нее на глаза навернулись слезы.
— Почему ты плачешь? — спросил он.
— Я оплакиваю тебя и потерянного сына.
Он направил на нее бесстрастный взгляд.
— Но ведь еще один на подходе, — сказал он.
— Никакое существо никогда не заменит другое.
Он не ответил. Его взгляд был отсутствующим. О ком он думал? Кого он любил и кого потерял?
Царь выпил немного вина. До конца трапезы он почти не говорил, правда, попросил Пасара сыграть с ним в шашки. И проиграл. Кормилицы увели изумленных царевен готовиться ко сну.
Не каждый день жизнь во дворце Мемфиса была праздником.
— Что нам теперь мешает зачать ребенка? — спросил Пасар, когда они остались одни в комнате.
Это была, в конце концов, их комната. Она отослала Хранительницу гардероба, которая ее раздевала в те дни, когда она спала одна. Ее связь с Пасаром не была секретом для их близких людей.
— Какой смысл рожать этого ребенка? — ответила она, садясь на постель.
— Мы.
Ответ был неясный, но она поняла, что он хотел сказать. Он тоже был растерян. Он больше не был ребенком, ему скоро исполнится семнадцать лет. У него не было ни супруги, ни очага. Он зависел от царицы. И вот уже три года, как они занимались любовью. Ребенок был бы одновременно их воплощением и связывал бы их сильнее, чем брак.
— Это будет царский ребенок, — сказал он.
Это значило, что Тутанхамон его не отвергнет. И представит как своего.
— Ребенок, у которого будет два отца, — произнесла она задумчиво. Затем добавила: — Я опасаюсь того влияния, которое этот ребенок окажет на него.
Он, вот кто был ее супругом.
— Он как хрупкий сосуд, — продолжила она. — В прямом и переносном смысле. Ты обратил внимание на его запястья? Его лодыжки? Ему четырнадцать лет, а у него кости девочки десяти лет. Такое впечатление, что он изувечен бурей. Мысль о том, что другие могут зачать детей, а он нет…
— Все же он может… почти, — сказал Пасар, улыбаясь и садясь около нее.
— Сок его рода известно какой.
— Ты говоришь, как моя мать.
Она сняла парик и надела его на подставку. Затем расстегнула платье, кинула его на чересчур разукрашенный стул и сбросила с себя сандалии. Растягиваясь на постели, она заявила, что ее в этот вечер растрогал разговор с супругом, поэтому она не хочет и думать об удовольствиях тела, и более того, этот день не был для нее днем плодородия. Она заснула, свернувшись калачиком, в объятиях Пасара. Ее последняя мысль была о том, что счастливая всегда бывает на другом берегу.
В сопровождении своего преемника Узермона Тхуту шел прощаться с царем.
— В чем причина твоей отставки? — спросил Тутанхамон, бросая на него пронизывающий взгляд.
— Государь, когда наступает вечер, пастух возвращается к себе домой, — ответил Первый советник, улыбаясь.
— Вечер не наступил, и ты не пастух, а Советник. Ты в расцвете сил.
— Государь, в жизни каждого человека наступает время, когда он четко осознает, на что способен. Тогда мудрость советует ему уступить место тем, кто будет полезнее, чем он. Таков, например, Узермон, представить которого тебе я считаю большой честью.
Тутанхамон повернул лицо-маску к вновь прибывшему и одарил его видимостью тени улыбки. Могло показаться, что он смотрит в окно.
— Ты поссорился с Аем?
Тхуту не удержался от улыбки.
— Нет, государь.
— Ты самоотверженно служил моим братьям Эхнатону и Сменхкаре, которые навсегда остались в моей душе. Особенно это относится к Сменхкаре, который был для меня и братом, и отцом. И вдруг ты бросаешь меня. Как же это?
Тхуту стоял не шелохнувшись: у Тутанхамона были те же интонации, что и у Сменхкары, та же склонность нарушать протокол, игнорировать принятый при дворе язык и обнажать душу своего собеседника.
— Уж не присутствие ли твоего преемника мешает тебе говорить?