— Я понимаю, — задумчиво сказала я.
— Эти желания выполнять легко, потому что надо всего лишь подтолкнуть действительность по нужной логике развития.
Он снова замолчал, явно пытаясь придумать объяснение так, чтобы я поняла и дальнейшее. А мне… Мне стало страшно. Я представила, что маленький мальчик меняет пространство и время по одному ему понятной логике, чтобы выполнить желание другого живого существа. Зато теперь мне стало понятно, почему я пошла к Наталье. Это Лелль и Лена довели до логического конца моё смутное желание пойти к белой ведьме.
— Желание оказаться в безопасности — это чистое желание, — наконец сказал Эрик. — Оно логично. Ты попала в ловушку, и тебе страшно. Я увидел чистое желание, даже будучи закрытым. Я ведь вижу их все. Мама сказала, что я сильный. Но она ошибается. Я слабый. Не могу противостоять чёрным желаниям.
— А что для тебя чёрное желание? — вырвалось у меня, о чём я тут же пожалела.
Эрик притих, время от времени тихонько вздыхая.
— У чёрных желаний несколько характеристик, — сказал Эрик, и я замерла от неожиданности: в темноте мальчика не видно, зато его голос прозвучал отчётливо, и в нём так же отчётливо я расслышала голос Лены, которая терпеливо обучала маленькую небесную птицу. — Во-первых, такие желания лишние. А из этого следует, что они вносят хаос в структуры пространства. Ведь чёрные желания противостоят логике. И, если их выполнять, приходится ломать пространство. А для этого нужно много сил. — Эрик помолчал и с внезапной горечью закончил: — А если сильно противодействовать пространству, оно ответит — сломает небесную птицу и превратит её в приживалу.
Я помнила, что рядом со мной сидит мальчик лет десяти-двенадцати. А слышала голос смятенной души, которую ради наживы калечит собственный отец. Но, и ругая себя за излишнее любопытство, я уточнила:
— То есть небесная птица может стать приживалой не потому, что тратит силы?
— Когда у небесной птицы мало сил, пространству легко сломать её, — будто пожал плечами в темноте мальчик. — Так что это одно и то же.
Неожиданно я увидела картинку из недавнего, всегда два дня назад прошлого: черноволосый гиена забрасывает Эрика, пьяного, хохочущего, в машину и бросает молодым приживалам: «Как что? Выбросить!» А потом эхом отдалась в памяти звонкая пощёчина… Брр… Нет, или я такая тупая, что мне трудно это понять, или что-то со мной не так, но сочувствия у меня черноволосый гиена не вызывает и никогда не вызовет… Впрочем, это ещё мягко сказано. Буду драться, кусаться, но мальчика ему не отдам.
Мимоходом подумалось: а что сейчас делается там, где свет и тепло, где уютно и безопасно? Мама, наверное, распереживалась. Надо было Димычу сказать, чтобы он наврал нашим родителям с три короба, что я, например, решила остаться у Аделии — типа, она меня пригласила с ночевой… Интересно, ищут ли меня миротворцы?..
— Почему так темно? — прошептал Эрик, прижимаясь ко мне.
Я очнулась от беспорядочно бегущих друг за другом размышлений.
В подвале и в самом деле было темно. Даже не так — сюда будто вполз кромешный, беспроглядный мрак. И я испугалась жутко. Вкупе с неожиданным ядом на когтях приживал необычная тьма показалась тоже проявлением неизвестных мне особенностей гиен… Но, как мы ни таили дыхание, ничего больше не происходило. И я решилась. Тихо, но спокойно сказала Эрику:
— Посиди здесь немного, а я выгляну посмотреть, что там.
Он разомкнул руки на моём плече и чуть отодвинулся, давая мне встать. Но его ладонь съехала к моей.
— Я с тобой, — прошептал он.
Прикинув, согласилась. Я бы тоже не захотела оставаться в тёмном одиночестве там, где шастают крысы, время от времени шурша лапками по сухому картону…
Взяв мальчика за руку, я осторожно, передвигаясь на ощупь, больше полагаясь на память о том, как мы шли сюда, чем на попытки что-то увидеть, медленно добралась до дверного проёма. Здесь постояли, прислушиваясь к звукам из внешнего мира.