Екатерина Петровна струсила.
- Я не хочу того! - сказала она почти униженным тоном. - Я это сказала не подумав, под влиянием ужасного страха, что неужели же мне непременно суждено быть женой человека, которого могут обвинить в убийстве.
- Но кто ж в том виноват?.. - воскликнул Егор Егорыч. - Всякое безумие должно увенчиваться несчастием... Вы говорите, чтобы я простил Тулузова... Да разве против меня он виноват?.. Он виноват перед богом, перед законом, перед общежитием; если его оправдает следствие, порадуюсь за него и за вас, а если обвинят, то попечалюсь за вас, но его не пожалею!
- Его не осудят, поверьте мне! - воскликнула Екатерина Петровна. - Он меня послал к вам за тем только, чтобы попросить вас не вмешиваться в это дело и не вредить ему вашим влиянием на многих лиц.
Егор Егорыч отрицательно покачал головой.
- И на то не даю слова! - начал он. - Если ваш муж действительно окажется подорожным разбойником, убившим невооруженного человека с целью ограбления, то я весь, во всеоружии моей мести, восстану против него и советую вам также восстать против господина Тулузова, если только вы женщина правдивая. Себя вам жалеть тут нечего; пусть даже это будет вам наказанием, что тоже нелишнее.
- Ах, я и без того довольно наказана! - произнесла Екатерина Петровна и склонила голову.
Прошло несколько минут в тяжелом для обоих собеседников молчании. Екатерина Петровна наконец поднялась со стула.
- Не думала я, Егор Егорыч, что вы будете так жестокосерды ко мне! сказала она со ртом, искаженным печалью и досадой. - Вы, конечно, мне мстите за Валерьяна, что вам, как доброму родственнику, извинительно; но вы тут в одном ошибаетесь: против Валерьяна я ни в чем не виновата, кроме любви моей к нему, а он виноват передо мной во всем!
Проговорив это, Екатерина Петровна пошла.
- Тут оба вы виноваты! - крикнул ей вслед Егор Егорыч, не поднимаясь с своего кресла.
Екатерина Петровна зашла потом, и то больше из приличия, к Сусанне Николаевне.
- Ну, что, переговорили? - спросила та озабоченным голосом.
- Да, - ответила протяжно Екатерина Петровна.
Выехав от Марфиных, она направилась не домой, а в Кремль, в один из соборов, где, не видя даже, перед каким образом, упала на колени и начала со слезами на глазах молиться. За последние два года она все чаще и все искреннее прибегала к молитве. Дело в том, что Екатерина Петровна почти насквозь начинала понимать своего супруга, а что в настоящие минуты происходило в ее душе, - и подумать страшно. Заступаясь во всей предыдущей сцене за мужа, она почти верила тому, что говорил про Тулузова Егор Егорыч, и ее кидало даже в холодный пот при мысли, что она, все-таки рожденная и воспитанная в порядочной семье, разделяла ложе и заключала в свои объятия вора, убийцу и каторжника!..
Возвратясь домой, она не зашла к мужу, несмотря на то, что собственно исполняла его поручение. Она оставалась в своей комнате, покуда к ней не пришла на помощь ее рассудочная способность, наследованная ею от отца. Любви к Тулузову Екатерина Петровна не чувствовала никакой; если бы и сослали его, то это, конечно, было бы стыдно и неловко для нее, но и только. Что касается до имущественного вопроса, то хотя Тулузов и заграбастал все деньги Петра Григорьича в свои руки, однако недвижимые имения Екатерина Петровна сумела сберечь от него и делала это таким образом, что едва он заговаривал о пользе если не продать, то, по крайней мере, заложить какую-нибудь из деревень, так как на деньги можно сделать выгодные обороты, она с ужасом восклицала: "Ах, нет, нет, покойный отец мой никогда никому не был должен, и я не хочу должать!" Сообразив все это, Екатерина Петровна определила себе свой образ действия и не сочла более нужным скрывать перед мужем свое до того таимое от него чувство. Тулузов между тем, давно уже слышавший, что жена возвратилась, и тщетно ожидая, что она придет к нему с должным донесением, потерял, наконец, терпение и сам вошел к ней.
- Ты застала Марфина? - спросил он строгим голосом, каким обыкновенно разговаривал с Екатериной Петровной, особенно с тех пор, как произведен был в действительные статские советники.
- Застала, - отвечала Екатерина Петровна, не поворачивая даже головы к мужу.
- Что ж тебе набормотал этот старый хрыч?
Екатерина Петровна при этом насмешливо улыбнулась.
- Зачем же ты тогда посылал меня к Марфину, если считаешь его только старым бормотуном? - проговорила она.
- Потому, что подобные старичишки опаснее всяких змей!.. Узнала ли ты от него что-нибудь?
- Узнала!
- Что же именно?
- Узнала, что на тебя действительно донес доктор Сверстов, который лично знал одного молодого Тулузова, что Тулузова этого кто-то убил на дороге, отняв у него большие деньги, а также и паспорт, который потом у тебя оказался и с которым ты появился в нашу губернию.
Как ни умел Василий Иваныч скрывать свои душевные ощущения, но при этом покраснел.
- Разве Тулузов один только и был на свете? - воскликнул он. - Говорила ли ты это Марфину?
- Нет, не говорила.
- Но как же главного-то не сказать!
- В голову не пришло; вообще Егор Егорыч говорит, что дело это теперь в руках правительства и что следствие раскроет тут все, что нужно!
- Я без него это знаю и по следствию, конечно, докажу, кто я и откуда. Им меня ни в чем не уличить!
Екатерина Петровна слегка пожала плечами, как бы думая: "тогда о чем же разговаривать", и вслух сказала:
- Егор Егорыч, по его словам, будет очень рад, если ты все это докажешь!
- Рад этому он не будет, это он хитрит, пусть только хоть не мешается в это дело, от которого ему не может быть ни тепло, ни холодно... Просила ты его об этом?
- Просила, но он мне сказал, что если по делу окажется, что ты убийца (на последние слова Екатерина Петровна сделала некоторое ударение), тогда он будет непременно действовать против тебя!
- На беду его, по делу этого никогда не докажется! - проговорил Тулузов, рассмеявшись.
Екатерина Петровна на это ничего не сказала.
- Все это вздор и пустяки! - продолжал тот. - На людей, начинающих возвышаться, всегда возводят множество клевет и сплетен, которые потом, как комары от холода, сразу все пропадают; главное теперь не в том; я имею к тебе еще другую, более серьезную для меня просьбу: продать мне твою эту маленькую деревню Федюхину, в сорок или пятьдесят душ, кажется.