ра принимали офицеры и воспитанники 2-го кадетского корпуса, в котором он работал многие годы. Похоронили И.В. Бебера на Смоленском лютеранском кладбище. 29 декабря 1820 года по масонскому обычаю была свершена траурная ложа его памяти. На ней присутствовало свыше 500 братьев29.
Однако в целом российское масонство переживало далеко не лучшие времена и уже не пользовалось прежним кредитом ни у правительства, ни в обществе. «Много раз старались меня вовлечь в общество масонов, — писал генерал А.П. Ермолов АЛ. За-кревскому в письме от 20 мая 1819 года. — Я не опровергаю, чтобы не было оно весьма почтенно. Но рассуждаю как простой человек, что общество, имеющее цель полезную, не имеет необходимости быть тайным»30. «Они скрывают свои замыслы под покровом религии, любви к ближнему и смирения. Они отлично едят и пьют, преданы роскоши и сладострастию. А между тем постоянно разглагольствуют о целомудрии, воздержании и молитве. Через это приобретают они легковерных последователей с деньгами», — отмечал Ф.В. Ростопчин в своей записке о мартинистах от 1811 года31.
Но Ф.В. Ростопчин был патриотом и убежденным противником масонства. Однако и сами адепты ордена хорошо сознавали внутреннюю пустоту содержания работ большинства тогдашних лож и несомненный вред, который приносила их деятельность обществу. «Ныне правительством дозволены или терпимы масонские ложи, — писал 26мая 1816 года А.Н. Голицыну известный масон А. Ф. Лабзин. — Развелось множество лож, и каждая ничего более не делает, как только принимает новых членов, которых напринимало теперь уже более тысячи. Что в этом?Хорошо ли правительству попускать обирать деньги ни за что ни про что. Кажется, либо не позволять ложи, либо поставить их на хорошую ногу, а то... есть управляющие ложами — люди весьма вредные, не только неверующие, но и не скрывающие своего неверия. За что же давать развращать полезных людей ?»32
Ненормальность положения, сложившегося в это время в русском масонстве, сознавал не только А.Ф. Лабзин. Начинало понимать это, похоже, уже и правительство. Наибольшие опасения у него вызывал, естественно, либеральный союз Великой ложи «Астреи», который возглавил после отставки В.В. Му-сина-Пушкина-Брюса великий мастер, поляк, сенатор, граф А.С. Ржевуский33. В декабре 1820 года его сменил в этой должности генерал-лейтенант сенатор Егор Андреевич Кушелев (зять И.В. Бебера), подвизавшийся ранее в роли наместного мастера ложи А.Ф. Лабзина «Умирающий сфинкс». Ему и суждено было сыграть роль могильщика русского масонства.
Уже первоначальное знакомство Е.А. Кушелева с состоянием дел во вверенном ему масонском сообществе произвело на него самое неблагоприятное впечатление. Дело в том, что, как мы уже знаем, каждая из входивших в союз мастерских работала
по собственной масонской системе под началом своего собственного, не зависящего от Великой ложи «Астреи» начальства. Не замечать аморфности, рыхлости, а следовательно, и неэффективности союза Великой ложи «Астреи» мог разве что только слепой. Было очевидно, что поддержка правительством в 1814—1815 годах так называемого «реформаторского крыла» в русском масонстве (что, впрочем, было вполне в духе Александровского царствования) на самом деле было большой и непоправимой ошибкой. Не менее очевидной была и бессодержательность масонских работ. О прежнем размахе, которого достигла благотворительная и просветительская деятельность московских масонов 80-х годов XVIII века, не могло быть и речи. Несмотря на благоприятные, казалось бы, условия Александровского царствования, русские масоны этого времени так и не сумели выдвинуть из своей среды ни энтузиастов типа Н.И. Новикова, ни привлечь в свою среду богачей-филантропов, вроде Г.М. Похо-дяшина и П.А. Татищева. Из наиболее крупных масонских начинаний этого плана можно отметить лишь учреждение в 1816 году ложей «Елизаветы к добродетели» в Петербурге Дома призрения для малолетних сирот. В 1819 году (февраль) симбирская ложа «Ключа к добродетели» обязалась собирать до 1400 рублей ежегодно на оплату обучения и воспитания детей неимущих дворян Симбирской губернии34. Этим, собственно, все и ограничилось.
«Мы садимся, встаем, зажигаем и гасим свечи, слышим вопросы и ответы. Мы баллотируем и принимаем в масоны непросвещенных, то есть немасонов. И', наконец, мы собираем несколько рублей для бедных, — вот для чего мы собираемся в ложу», — печально констатировал в 1820 году масон Никитин, член ложи «Избранного Михаила»35. Но, быть может, в каких-то других ложах все обстояло по-иному? Ничуть. Братья, свидетельствовал о своей ложе Ф. Ф. Вигель, были все «народ веселый, гулливый: с трудом выдержав серьезный вид, спешили они понатешиться, поесть и преимущественно попить»36. Но это еще сравнительно «благополучная» масонская ложа. Были ложи и похуже. «Здесь, в ложе «Соединенных друзей», по-прежнему так, что ложи нет. Мы намереваемся некоторые меры принять, поговорить с Бороздиным, чтобы укротить эту гидру или уничтожить ее», — с горечью отмечал в своем письме к С. С. Ланскому от 29 января 1820 года М.Ю. Виельгорский37. Так что основания для беспокойства за состояние дел в масонском сообществе у Е.А. Кушелева, как видим, были.