Именно братские мистерии «аргонавтов», а также мистери-ально-теургические элементы их мифотворческого гнозиса, пишет современный исследователь Г.В. Нефедьев, «оказались определяющими для трансформации ценностей мифопоэтического символизма в ценности розенкрейцерские. Основу этих элементов составлял синтез философско-эстетических и оккультных мифологем аргонавтического мировоззрения... Мистерии и спиритизм, алхимия и теософия, теургия и соловьевская софийская мистика Вечно женственного, христианство и гностицизм — все это в той или иной мере укладывалось в розенкрейцерскую мифологию. В не меньшей степени к ней подводило и представление о себе аргонавтов как о рыцарях, стремящихся к посвящению, как о членах эзотерического братства. Таким образом, — констатирует этот исследователь, — сложилась реальная почва для преобразования эзотерической общности аргонавтов в розенкрейцерское братство»10 .
«Приступ медиумизма» и усиление антиправославных, антихристианских настроений у «аргонавтов» во многом были связаны с деятельностью в их среде А.Р. Минцловой — известно, что одно время она подвизалась в качестве помощницы известного теософа Рудольфа Штейнера. Порвав с ним, она появилась сначала в Москве, а затем в Петербурге в качестве представителя некой таинственной организации, судя по всему, ордена розенкрейцеров, и имела своей задачей создание «Братства Святого Духа».
«Минцлову, — писал в связи с этим Н. Валентинов, — дочь известного в Москве адвоката, я видел один только раз в кафе на Тверской улице: меня цознакомил с нею приехавший из Петербурга Арабажин — двоюродный брат Белого. Она произвела на меня самое неприятное впечатление: толстый обрубок, грязные желтоватые волосы, огромный глупый лоб, узенькие свиные глаза, а главное — речи! За два года я привык говорить с символистами, к «воздуху» символизма достаточно принюхался и на всякие мистические «всмутки» уже не реагировал. Но Минцлова раздражала своими таинственными намеками вроде: «Как маловажно то, что вы говорите, в сравнении с тем, что вот здесь, рядом с нами, находится и нас слушает», «О ком вы говорите?», «Да зачем мне отвечать — ведь все равно вы этого не поймете. У вас нет для этого органов восприятия».
Минцлова была вхожа ко всем писателям, и особенно к символистам. В Петербурге она была постоянным гостем и другом Вяч. Иванова, а в Москве «обрабатывала» А. Белого. Осенью 1908 г. Белый действительно бегал не только к «раввину» (М.О. Гершензо-ну. — Б.В.), проникаться у него духом «Вех», — мысль его бежала и в другом направлении: он входил «в стихию теософических дум», штудировал «Doctrine Secrute» Блаватской, посещал теософический кружок Христофоровой, где у него завязались отношения с Минцловой, уже прошедшей через антропософскую школу Рудольфа Штейнера. «Оккультистка» Минцлова была, несомненно, сумасшедшей, и она околдовала Белого»105.
Результатом медиумического затмения Андрея Белого стало появление (июль 1908 года) у него антирусского по своему духу, упаднического стихотворения «Отчаянье»:
Довольно: не жди, не надейся —
Рассейся, мой бедный народ.
В пространство пади и разбейся.
За годом мучительный год,
Века нищеты и безволья.
Позволь же, о Родина-мать,
В сырое, в пустое раздолье,
В раздолье твое прорыдать, —
заканчивающегося следующим пассажем:
Исчезни в пространстве,
Исчезни, Россия,
Россия мояР06
Что это было затмение, свидетельствует появившаяся в 1909 году в журнале «Весы» большая статья А. Белого под названием
«Штемпелеванная культура», где он восстает против засилья инородческих элементов в русской культуре.
Проштемпелеванный, т.е. прошедший сквозь цензуру биржевиков, интернационализм с пафосом провозглашается последним словом искусства морально шаткой и оторванной от народа группой критиков — негодует здесь А. Белый. Кто же эти критики?
«Главарями национальной культуры, — пишет он, — оказываются чуждые этой культуре люди... Чистые струи родного языка засоряются своего рода безличным эсперанто из международных словечек... Вместо Гоголя объявляется Шолом Аш, провозглашается смерть быту, учреждается международный жаргон... Вы посмотрите на списки сотрудников газет и журналов в России: кто музыкальные и литературные критики этих журналов? Вы увидите сплошь и рядом имена евреев... пишущих на жаргоне эсперанто и терроризирующих всякую попытку углубить и обогатить русский язык». Рать критиков и предпринимателей в России пополняется «в значительной степени одной нацией; в устах интернационалистов все чаще слышится привкус замаскированной проповеди самого узкого и арийству чуждого юдаизма». «Ударяясь в космополитизм, — предупреждает Андрей Белый, — мы подкапываемся под само содержание души народной, то есть под собственную культуру»101. С резким протестом против «оброссиивания» и интернационализации русской культуры выступил в это же время и П.Б. Струве.