неустойчивость и болезненность вместе с растущей атмосферой недоверия к ней расшатали все светлое дело каких-то неведомых благодетелей человечества, за нею стоящих... Ее удаляют они навсегда от людей и общения»х 11.
Удалось все-таки или нет А.Р. Минцловой создать среди «аргонавтов» розенкрейцерское «Братство Святого Духа», сказать наверняка нельзя. Г.В. Нефедьев полагает, что да. Ядро московского розенкрейцерства составляли, по его мнению, Андрей Белый, Э.К. Меттнер и Н.П. Киселев112.
«В кратких заметках, — отмечала в своих мемуарах А.А. Тургенева (первая жена А. Белого), — нельзя передать бредовую атмосферу, окружавшую группы людей в России, переживавших эти и подобные им происшествия в обстановке того времени. С разными оттенками эти настроения были свойственны многим кругам. И, приезжая из Западной Европы, ты каждый раз был захвачен душевным богатством и интенсивностью московских разговоров до трех часов ночи, за остывшим самоваром; в Петербурге в «Башне» Вячеслава Иванова они длились нормально до шести часов утра, но были более определенными, литературно-эстетическими. Но что следовало из этих разговоров? Они велись изо дня в день непрерывно, пока кто-нибудь из учеников не выдерживал и не начинал бунтовать, впадая в истерику — такой тотчас отправлялся друзьями в деревню на поправку»113.
В 1912 году Андрей Белый увлекается антропософией и становится учеником и последователем Рудольфа Штейнера. Вместе со своей тогдашней женой Асей Тургеневой он покидает Россию и уезжает в Швейцарию, чтобы слушать лекции Учителя и принять участие в строительстве антропософского храма в Дорнахе («Иоанново здание»).
К этому времени в Петербурге и Москве уже вовсю действовала новая масонская организация — Религиозно-философское общество (РФО). Возникло оно в 1907 году и состояло в основном из последователей учения Владимира Соловьева и так называемых «обновленцев», требовавших «обновления» и реформирования православной церкви в духе времени, а то и вовсе замены ее учения неким «новым религиозным сознанием»114. Как справедливо отмечал С. Франк, отождествляя божественную силу Христову с революционным движением, а дьявола с реакцией, творцы так называемого «нового религиозного сознания» низводили тем самым религию «почти на уровень служебного средства общественного прогресса»115. Большей профанации роли религии в обществе представить трудно.
Результатом этой кипучей деятельности «реформаторов» было резкое усиление нападок либеральной прессы на православное духовенство. Само же общество быстро превратилось во враждебный всему русскому центр масонства. Кого только не было на его собраниях. Богоискатели, владимиросоловьевцы,
раскаявшиеся декаденты, отважно либеральничающие священники, соборные анархисты, эсдеки, а также оккультисты всех мастей, теософы и антропософы. Само собой разумеется — студенты, курсистки, взыскующие Града Господня и просто ищущие116.
Председательствовал на заседаниях петербургского отделения общества профессор С.-Петербургской Духовной академии масон Антон Владимирович Карташев. Среди наиболее активных членов РФО — такие же масоны: Д.С. Мережковский, Зинаида Гиппиус, Петр Струве, Александр Мейер, Д.В. Философов, Евгений Аничков и целый сонм сливок петербургской ма-сонствующей интеллигенции.
Духовным и организационным предтечей общества явились уже упоминавшиеся выше Религиозно-философские собрания 1901 — 1903 гг. Вот какое впечатление произвели они на только что возвратившегося в январе 1903 года из Парижа М.А. Волошина.
«Петербург и русская жизнь меня поразили, — пишет он. — Читался доклад В.В.Розанова на тему о возможности творчества в области церковных догматов. Читал доклад не Розанов, который никогда публично не говорил, а читал Мережковский по его рукописи. Нервный, женский и высокий голос Мережковского, трагический шишковатый лоб В.В.Розанова, который он молча и нервно охватывал властными пальцами, прикрывая глаза; бледные испитые лица петербургских литераторов, вперемешку с черными клобуками монахов; огромные седые бороды и живописные головы священников, лиловые и коричневые рясы; острый трепет веры и ненависти... над собранием. Это рождало смутные представления о раскольничьем соборе XVII века»117. Неудивительно поэтому, что в том же году собрания были закрыты. Однако идея их не умерла, воплотившись в заседания Религиозно-философского общества.