Чарли щёлкает голоклавиатурой пульта управления реактором. Я сижу на полу по-турецки и медитирую. Забегает Влад с куском трубы в руках.
— Ну?
— Будь готов, Влад, сейчас солью охладитель — и будем подымать. Только смотри, не копайся, а то Игорь тебе реактор на голову поставит. Понял?
— Всё понял.
— Так, охладитель слит, система промыта, реактор в холодном режиме. Берём ключи и вперёд. Le lactaire, готовься, как скажу — подымай, — командует Чарли.
Влад бегает вокруг реактора и откручивает электроворотом болты крепления реактора к фундаменту. Затем Чарли и Влад берут длиннющие трубчатые ключи и, сунув их куда-то под реактор, начинают крутить.
— Хомут на входной ослаблен, — докладывает Чарли.
— У меня на выходной тоже, — подтверждает Влад.
— Игорь, подымай реактор, — кричит Чарли.
Полный щит, тянусь к биотике — и сила устремляется в меня ревущим потоком, заставляя нервы гудеть, будто струны. Опутываю реактор жгутами силы и тяну вверх. Сила воет, в ушах странный звон… но реактор медленно взлетает.
— Ещё чуть-чуть, le lactaire, немножечко… Оп! Всё, стой! — крикнул Чарли.
Сила бурлит во мне, гудят нервы, гудит голова. Мне становится жарко. Кажется, всё это длится уже целую вечность. Лениво ползёт мысль — что же они так долго?.. Время будто застыло. Откуда-то издалека приходит боль и медленно расползается по телу, заполняя каждую клеточку.
Из далёкого далёка слышу голос Чарли:
— Игорь, опускай, только медленно.
Опускаю реактор на место. Слышны щелчки, затем — тишина.
— Всё, Игорь, он на месте, — тихо говорит Чарли рядом со мной. — У тебя кровь идёт из носа, le lactaire…
— Я справился?
— Ты у меня просто супер.
— Это хорошо, — отвечаю и проваливаюсь во мрак.
Проснулся от боли — всё тело как будто горело в огне, боль пульсировала, прокатываясь от ног к голове и обратно. Из-под век был виден тусклый свет. Подо мной было что-то гладкое и мягкое. Слышались шорохи и дыхание нескольких разумных, они чувствовали тревогу и лёгкий страх.
— Чарли, ну как ты мог? — раздался чей-то шёпот.
— Дэбби, ну кто же знал, что так всё закончится?
— А подумать? Нахрена вы полезли так срочно менять фланец? — шепчет кто-то еще.
— Кэп, а мне кто-то сказал, что груз не срочный? Обычно, если холодильник — то срочно-срочно!
— Мы уже знаем, что ты подумал! Как ты вообще этот фланец засёк? Ведь с виду он абсолютно целый!
— Да хрен его знает… вот беспокоило меня что-то! Ходил вокруг реактора, ходил. Вот свербит в заднице, и всё тут! А до проклятого фланца достать не могу. Ну, я Игоря и припахал. А там пьисдьетц…
— Чарли, не ругайся! Здесь дети…
— Он спит.
— Нет. Судя по показаниям приборов, он проснулся. Игорь, ты как?
— Больно.
— Где больно? — заворковала Дэбби.
— Везде больно. Док, это — последствия перегрузки, скоро пройдёт. У меня уже было такое — на тренировочном полигоне перестарался. После того, как меня из госпиталя выписали, папка меня выпорол.
— Как выпорол? За что?
— Ремнём. За глупость, бахвальство и ненужный риск.
— Да разве ж так можно?! — воскликнула док.
— Ремень… Какая интересная мысль, — пробурчал капитан.
— Э! Макс, ты ведь не собираешься? — удивился Чарли.
— Игорь не виноват — у него ещё детство в заднице свербит. А вот один старпом вполне заслужил…
— Капитан, не наказывайте Чарли, пожалуйста! Мы хотели, как лучше!
— А получилось хреново?
— Ну, не самым лучшим образом, согласен. Но всё же, мы справились. Это войдёт в историю торгового флота, как самая быстрая замена фланца. Я уверен.
Народ начинает хихикать.
— Это да. Так быстро фланец ещё не меняли… по крайней мере, я о таком не слышал, — со смехом говорит Чарли.
— А мы уже летим на «Арктур»?
— Летим, летим, не беспокойся. Ещё неделю лететь. Так что спи.
Док колет меня в шею пневмоинъектором, и я отрубаюсь.
Лёд и холод вокруг… мрачная ледяная пустыня, окрашенная садящимся солнцем в розово-красные тона. Я стою у обрыва и смотрю на ледяную равнину. Тишина и одиночество. Поворачиваюсь — передо мной корабль. Чёрная обшивка исполосована рваными проплавленными ранами. Корпус разорван примерно посредине, висят обрывки кабелей, торчат лопнувшие трубопроводы. Вокруг валяется мусор и обломки, кресла и куски терминалов. Посреди этого хаоса монументом стоит восьмиколёсный БТР — два колеса оторваны, из-под днища торчат куски срезанных, как бритвой, элементов подвески. Я, медленно ковыляя, подхожу к нему. Справа от бортового люка горит зелёная голограмма. Внутри чувство покинутости, одиночества и страха… сильного страха. Я просыпаюсь.