— Па-ап! Па-ап! Посмотри, как я нарисовала Барсика! — подбежала к нему вприпрыжку Азанти.
— Ну-ка, дай посмотрю, — взял альбом Анкер и с восхищением уставился на рисунок.
— Нравится? — спросила Азанти, с любовью глядя на отца.
— Очень! — ответил Анакер и крепко прижал дочь к себе.
Дочь он любил. Любил так сильно, что я чувствовал это издалека. Мой отец меня тоже любит сильно, но здесь это было просто до болезненности. Азанти это чувствует и вьёт из отца верёвки только так. Вот и сейчас он так стиснул её, как будто боится, что она исчезнет.
— Папка! Задушишь! — просипела Азанти.
Тут из дома вышел отец, в левой руке он держал бутылку и два бокала, а в правой — блюдце с нарезанным лимоном. Поставил всё на стол, сел в кресло, открыл бутылку, издавшую звук «поу», и разлил золотистую жидкость по бокалам.
— За удачу, Анкер! Она твоему брату пригодится!
— За удачу, Майкл!
Они чокнулись бокалами. Азанти уже снова рядом со мной на крыльце, и снова что-то рисует на новом листе, периодически поглядывая на меня. В её эмоциях царит веселье и какое-то… обожание. За что она ко мне так относится, я просто не понимаю. Чувствует она меня что ли? Ко мне когда я мессией был раньше всегда дети и подростки липли.
Сам я рыжий и зеленоглазый, причём волосы у меня такого яркого цвета, что среди детсадовской малышни я выделяюсь, как мухомор на мху. Издалека видать. И цвет глаз у меня малахитово-зелёный, яркий и насыщенный. Врачи недоумевали поначалу, говорили, что у людей не бывает такого цвета глаз. Батя тоже всё удивлялся, в кого я такой, в семье рыжих никогда не было, ни по отцовской линии, ни по материнской. Сам отец светло-русый и голубоглазый, истинный северянин. Мама тёмно-русая, с серыми почти стального цвета глазами. Да и братья все, кто больше в отца, кто в мать, один я рыжий. Хотя я не в обиде. Я всегда когда как мессия прихожу рыженький. Но такие зеленущие глазищи у меня впервые. Они блин в темноте чуть ли не светятся. В общем, решили проверить. Взяли у меня кровь, уехали в госпиталь в городе, сделали анализ с построением модели по расшифровке генетического кода и получили голубоглазого блондина. Очень удивились, перепроверили, результат остался без изменений. Тут дядю Дахи и тётку Ретнейт заело профессиональное любопытство: как такое может быть? Подняли медкарту матери, проверили все события во время беременности и выяснили, что, на шестом месяце, на обогатительном комплексе произошла авария: прорвало трубопровод с каким-то жутким химреактивом для извлечения нулевого элемента из породы! Много разумных отравилось, хорошо, что не насмерть. Ну, а мама тогда работала в заводском травмпункте и, помогая пострадавшим, тоже отравилась. Вот этот реактив на меня так и подействовал. Сколько споров по этому поводу было у нас на кухне… Вроде плюсом шло облучение «нулевым элементом», но пока никаких последствий не заметно. Да мне, в общем, и рыжим быть неплохо. Я уже привык к своей огненной шевелюре. Да и мои белые крылышки на её фоне классно смотрятся.
— Эге-ей! Игорек! Аза-анти! Пошли гулять! — раздался звонкий крик от калитки. На ней, как на качелях, раскачивался Насар.
— И куда пойдём? — спросила Азанти.
— Да всё равно. Идем к дяде Аэгиху, пусть сказку о Флоте расскажет.
— А пошли! — говорю и бросаю альбом на крыльцо. Азанти же свой кладёт аккуратно, перед этим закрыв и убрав карандаши в коробку.
— Присмотри за ними! — слышу я голос отца и, обернувшись, вижу трусящего вслед за нами Барсика.
Глава 3. Кажется это обычная жизнь.
Игорь (Мендуар, октябрь–ноябрь 2358 г.)
Пикник
Город Леонов, 10 октября 2358 г.
Высоко сижу, далеко гляжу! Даже выше полутора метров. Между ног у меня затылок со светлыми вьющимися волосами, а под задницей — худые мальчишеские плечи. Держусь руками за лоб брата и мешаю ему вертеть головой, чем он периодически возмущается.
— Змееныш! Руки убери, я под ногами ничего не вижу! Ну же! Тут же корни кругом! Игорек! Грохнемся сейчас!
— А ты глаза скоси! Вот и видно будет!
— Я тебе что, грязе-краб? У меня глаза не на стебельках!
— Тогда я за волосы держаться буду. Они у тебя длинные, мягкие, прямо для моих рук!
— Нет, только не за волосы! Змееныш, ты же мне их все выдерешь!
— И ничего не выдеру! Они у тебя крепко сидят!
Рядом идёт и, полыхая весельем, слушает нашу перебранку Бина. Для моих братцев Бинка, а для меня, с некоторых пор, Биночка. Это я летом так её назвал, когда к братьям на рыбалку напрашивался, а они брать не хотели. Мол я маленький еще. Ну я её и подключил. Поплакался в её коленки, она меня пожалела и на братьев надавила, а они Бинне отказать не могут. Взяли меня с собой. Вот с тех пор я её Биночкой и зову.