Сначала пришла боль, она, казалось, была везде, болело всё: руки, ноги, тело, огнём жгло кожу. Гулким барабаном боль пульсировала в голове. Похоже у меня из-за стресса началась перестройка тела.
Ночью меня разбудил детский голос:
— О Амонкира, наставница охотников! Помоги ему найти дорогу в наш мир! Верни ему силы и здоровье! Помоги ему, прошу тебя, о Амонкира!
Открываю глаза и рядом с койкой вижу макушку Ферона — он, сложив руки и склонившись, сидит на стуле и шепчет молитвы.
— Не знал, что ты такой верующий, Ферон.
Парень вздрогнул и поднял на меня глаза. В тусклом свете ночника они выглядели удивительно — фиолетовая радужка на антрацитово-чёрном белке, слегка светящийся светлый зрачок. В его чувствах — радость и облегчение.
— Она услышала мои молитвы! — сказал Ферон и улыбнулся.
— Не знаю, как Амонкира, но я тебя точно услышал! — говорю с улыбкой. — Как сам?
— Всё в порядке — колени уже зажили, и синяки почти сошли. Даже кость в руке уже срослась, правда на ноге еще фиксатор. А ты как?
— Ну, как видишь, уже гораздо лучше! Голова правда трещит.
— Я твой должник, Игорь, и когда-нибудь верну этот долг!
— Я знаю, вернёшь! Хоть это и не обязательно, — и понимаю, что вернёт. Не знаю, когда и где — но это случится точно. Вот, блин! И имя у него знакомое. Неужели он тот самый Ферон с которым Лиара потащила тело Шепард в Цербер?
Ферон встаёт, идёт к двери и, открыв её, оборачивается:
— Меня послезавтра выписывают. А ты выздоравливай скорее — мы тебя все ждём, весь класс!
На следующий день мне уже совсем полегчало, и я попытался сесть в койке, но куча проводов не позволила. Стоящая около кровати стойка с приборами истерично запиликала, и в палату залетели Рэтнейт вместе с Дахи. Увидели меня — полусидящего, опутанного проводами и облегчённо вздохнули. Подошли, стали снимать датчики, отключили все, выдернули иглу с трубкой из вены и откатили стойку.
— Как себя чувствуешь? — спросила Рэтнейт.
— Есть хочу. Нет, не так… я хочу ЕСТЬ! Даже назуми бы сейчас съел! – шучу я. Хотя желудок просто сводит от голода. Я после магии всегда жрать хочу.
— Ха-ха-ха! Ну, тогда сейчас принесу! — говорит папка и уходит из палаты.
- док, может снимете с меня памперс наконец.
Рэтнейт отошла к шкафу и достала оттуда бельё и пижаму, вернулась.
— Давай одеваться? Туалет кстати за правой дверью.
Оделась с помощью Рэтнейт, больничная пижама тут толстая и мягкая — удобная штука. И с её помощью проковылял в туалет. Потом обратно за небольшой столик. Вернулся Дахи с судками, поставил их на столик и открыл крышку — от запаха я чуть слюной не захлебнулся. Смел всё и, осоловев, откинулся на спинку стула. На меня, подперев головы руками, с улыбкой смотрели оба наших доктора.
— Да, тебе действительно лучше! Такой аппетит, что мне тоже аж есть захотелось, — сказала Рэтнейт.
- да уж, мы боялись что ты окончательно выгорел. Такая нагрузка на нервную систему в детском возрасте.
— Ещё пожелания есть? — спросил Дахи.
— Доктор, а можно мне в больничный парк, на лавочку?
— Да не вопрос! — сходил, достал из того же шкафа больничную обувь.
Я надел эти тапочки и пошел к выходу из палаты, но через несколько метров ноги стали заплетаться, и я остановился, ухватившись за шкаф.
— Не спеши, торопыга! Давай, я тебя понесу, — сказал Дахи и взял меня на руки, так мы в парк и ушли. А Рэтнейт осталась дежурить, ну да покалеченный мной Ферон, в госпитале.
Сидим на лавочке в больничном парке, и я вижу, как в него заходит большая компания разумных — вся моя семья. Таниры и Шепарды со старшими Хакетами с ними, лучшая подруга и Бина под руку с Басмой. Мелкие видят меня рядом с доком и, издав вопль апачей, всей толпой бегут к нам.
Меня затискали до состояния плюшевого медведя, облили слезами, пожурили, похвалили, я узнал о себе ещё немного нового в самых разных выражениях… И, когда я совсем обессилел от общения, доктор Дахи, кое-как утихомирив шумную толпу моей родни, увёл их к выходу, сказав, что мне положен покой. Остался только дед. Я подсел к нему, обнял и прижался — от него тянуло любовью и нежностью.