– Выходит, не всех…
– Чтобы их всех костяные буру́и глодали!
Хозяин поднялся, стремясь не будить мирно спящую женщину – и стал надевать свой соку́й. Нацепив прочный пояс из кожи моржа, он засунул за тот онгикъе́н из острейшего кремня.
В сердце стойбища люди его в кругу копий держали прибывшего. Чужака. Незнакомца.
Весь оборванный, ветхий соку́й в пятнах крови. Волосы грязные, свалянные и иссохшие. Торбаса́ на ногах прохудились, их жилы истрёпаны. Словно мертвец, что восстал из-под полога Белого Чума, надев свой соку́й вопреки даже силе хозяина нижнего мира. Подле ног того скалили зубы три волка – как серые тени лежа на земле. И стояли у чума все ветхие нарты, на коих покоился свёрток из шкур, словно чьё-то укрытое тело – как столб для подпорки яранги.
Злобно тявкали псы, завывая и гыркая – тщетно срываясь у чумов с их привязей. С неким страхом взирали на гостя все воины – а за ними и женщины, дети и старики. Шёпот тихо летел между люда по стойбищу.
– Ты кто есть? Что ты ищешь в кочевьях у кандыкча́н? – рявкнул тому Кайлыйва́н, сжав в кулаке рукоять онгикъе́на – взирая на странника пристально, злобно – без страха.
Тот поднял глаза, отвечая. Голос был глух, как из черепа – твёрдый, безжизненный. Ледяной как холодные воды Мунгуй. Безразличный.
– Ты забрал мою женщину. Э́йглинн. Украл её силой из стойбища, всех перебив там людей тарабу́й в эту зиму в низовьях Мунгу́й.
– Если бы всех – было меньше бы жён в нашем племени. Вы сами, когда нападали на нас, моих братьев в той битве отправили всех к Оугулме́ку… – сын Кангыръе́ка скривился, презрительно плюнув под ноги пришельцу.
– Видишь – всё возвращается. Вы были тоже не святы. Что же мне сокрушаться, что мы – кандыкча́н – стали только сильнее, воздав вам как до́лжно?
– Возврати её мне по закону. И я с Э́йглинн уйду.
– И какою же силой? – Кайлыйва́н ухмыльнулся, – она мне стала верной женой. Не желает совсем уходить с голодранцем из тундры, кто сам вполовину мертвец – по тебе то судя уже, пришлый. Может, спросим её – хочет Э́йглинн уйти или нет?
– Давай спросим.
– Она тебя даже не помнит, – ухмыльнулся сын Кангыръе́ка, – ты тень. Ты никто.
– Она меня вспомнит. Я муж её.
– Ну посмотрим…
Кайлыйва́н обернулся, найдя взглядом помощника.
– Ительче́к – приведи к нам хозяйку.
– Сейчас, господин, – тот склонил свою голову, торопливо спеша между чумов и нарт, прислонённых к тем костью полозьев.
– Э́йглинн! – окликнул он женщину, увидав её – едва Ительче́к подвёл ту к Кайлыйва́ну. Осторожно шагая, рукой прикрывая живот под соку́ем, та встала при муже, взяв за руку – и тревожно воззрила на гостя, пугливо взирая на смирных волков подле ног чужака.
– Что стряслось, Кайлыйва́н? – та спросила у мужа, сжимая ладонь того крепче, – что за пришелец, что хочет он?
– Хочет тебя. Называется мужем твоим… – хохотнул Кайлыйва́н, обняв женщину за плечи, – тебя хочет забрать…
– В Белый Чум не иначе… – поддакнув, слегка хохотнул Ительче́к, озирая лохмотья одежд чужака.
– Кто он? – та вздрогнула, глядя на гостя, с тем встретившись взглядами – и опять обернулась к супругу.
– Ты мой муж! Я не знаю его…
– Э́йглинн – вспомни! – сказал ей гость твёрдо, взирая в глаза, – это я – Энчикъе́н! Я твой муж, мы когда-то с тобой жили к северу, в землях людей тарабу́й. У нас были сын с дочерью, Ку́ттли и Э́вочжин! Вспомни!
– Я не помню тебя… – Э́йглинн снова нахмурилась, трогая чрево. Дитя беспокоило женщину, и Кайлыйва́н осторожно погладил жене её крупный живот, криво глядя на гостя.
– Видишь – жена тебя вовсе не знает. Она матерью скоро уж станет. С тобой не пойдёт никуда. Иди куда шёл, все сто прядей Кулгъи́нн тебе в помощь! И свои нарты с собой забирай, эту рухлядь!
– Она вспомнит. Я ей расскажу её жизнь.
– Её жизнь только тут. Уходи – не испытывай гнев мой, пришелец. Я добр – но суров, если ты меня скоро разгневаешь.
Из уст гостя раздался холодный смешок, словно вызов.
– Я тебя не боюсь – корм лисицам ты, вор – кто украл её память…