– Ты – пёс смрадный! Как смеешь меня обвинять – недоедок волков! – Кангыръе́ка наследника мощный кулак взвился вверх, устремившись к лицу чужака – пока псы во всём стойбище словно сходили с ума, рвясь с постромок у чумов.
– Э́йглинн! Вспомни! – он вновь сказал женщине, так и стоявшей при Кайлыйва́не и зрившей испуганно гостю в глаза. Но она так и была безмолвной – встревоженно глядя на странника – чуждого ей и неузнанного.
– Уходи… – прошептала она в некой робкой тревоге, держа мужа за руку.
– Не тревожь мою женщину, ты – не то мой онгикъе́н твои кишки на корм моим псам живо выпустит! – длань Кайлыйва́на легла на оружие.
– Она не твоя.
– Ты упорствуешь. Лучше уйди – не желаю при ней делать кровопролитие.
– Ты пролил уже кровь тарабу́й. Убил наших детей. Её память украл. Так кому желать смерти скорей из нас тут?
– Драться желаешь?
– Желаю. Желаю убить тебя – всех вас убить до единого – вас, кандыкча́нов.
Голос у гостя был полон весь льда, как вершина Спины Бурулга́я.
– Ну смотри… Ительче́к!
Тот стремительно встал подле сына вождя.
– Здесь, хозяин.
– Уведи её в чум. Пусть не смотрит. Я быстро.
– Нет – не нужно! – та вскрикнула, вся побелев – стиснув мужа за пальцы. И обратилась к пришельцу – упрямо взиравшему прямо в лицо ей.
– Уходи… Я прошу ликом глаз Оолго́й-хорго́я, жаром дыхания Каалу́н-барала́я – уйди. Я не знаю тебя. Я – жена Кайлыйва́на.
– Вспомни, Э́йглинн.
– Не помню тебя. Уходи, я молю. Я живу тут. Я счастлива… – она обернулась лицом к Кайлыйва́ну – а затем вновь к пришельцу в кровавом соку́е.
– Лучше уйди. Мой муж сильный. Ты только умрёшь.
– Без тебя я и так почти умер. Вспомни, Э́йглинн. Пойдём со мной.
– Хватит! – озлобленно рявкнул ему Кайлыйва́н, заслоняя собой от пришельца жену, – пошёл вон, сын собаки! Иначе глаза твои выдавлю прежде, чем вырву всё горло до позвоночника!
Псы озлобленно рвались с их привязей. Страх плыл над стойбищем, где застыли все люди, следя за событием – наблюдая за тем, что творилось в кругу между гостем и сыном хозяина.
– Она вспомнит когда-то… Неважно, – мотнул головою чужак, глядя прямо в глаза Кайлыйва́ну, – я вызываю тебя на двубой – глаз на глаз. Пусть тот жребий решит, кто тут прав из нас.
– Ладно… – Кайлыйва́н сложил руки на поясе, – сам упрям ты, собака – за то и получишь!
Он обернулся к своим землякам, обращаясь ко всем им.
– Люди из кандыкча́н – все услышали то, как хулил меня этот оглодок из тундры? Он хочет двубой? Пусть его и получит – сам Каалу́н-барала́й тому будет свидетель!
Он поднял взгляд в небо, к сиявшему солнцу.
– В круг!
– В круг!!! – возвопили все люди, все воины кандыкча́н, потрясая ввысь копьями.
Пока все мужчины столпились в кругу, где случится двубой с глазу на глаз лицо в лицо, псы продолжали неистовствовать – словно волчья вся стая явилась сюда. Вой и брех гремел в воздухе стойбища, где курились костры, и готовили женщины пищу к обеду, забросив скребки, шила с иглами в крое одежды из шкур.
Из яра́нги, накрытой тюленьими шкурами, вышла, прищурясь на солнце, седая Ралинаву́т. Зрящая между мирами всполошенно приковыляла туда, где столпились её соплеменники – нюхая воздух, встревоженно дёргая голову справа налево, как будто ища что-то страшное.
Увидав чужеземца, она вдруг взвопила:
– Он беду принесёт! Чужеземец без лика – без тени, без кости, без жизни! Кайлыйва́н – гони прочь его! Прочь! Он – лишь смерть для всех нас! Он из нижнего мира, он не человек!
Племя встревоженно вздрогнуло, глядя на чужака. Заголосили вдруг женщины, и руки воинов сжали покрепче кость копий, взняв выше те – на иноземца.
– Месть меня сделала не-человеком – то правда! Волки – братья мои, в нас кровь общая стала – кого победил я там в тундре! Во мне сердце волков – так и знайте тут все вы! И я вырву обидчика сердце, сгрызу его в пасти – он знает за что! А если не верите мне, что я жив, человек, не буру́й – то вот кровь моя! Тёплая!