Раз! – и Кайлыйва́н повалил таки недруга на спину, взяв тому его горло в захват. Сжав сгибом локтя противнику шею, он с силой давил тому голову, прижимая к земле тщетно лезшего встать чужака, став пихать того в пламя.
Треск торба́са раздался над стойбищем, когда пламя на пла́внике стало лизать ноги недруга – выжигая обувку и кожу, объяв ступни огнём. Чужак выл – дико, глухо хрипел, когда пальцы гиганта давили ему на глаза, а рука сжала голову, пробуя кость раздавить, разломить ему лоб и виска два – убить. Ревел сам Кайлыйва́н, весь в азарте давя неприятеля – нюхая вонь ту, что пахла палёным из пламени, где горели ступни чужака. Ликовала толпа, когда люди крови́ кандыкча́н все в азарте бодрили его, победителя – взявшего верх и почти что убившего – вот-вот, почти.
Резкий крик вдруг принудил его обернуться – и Кайлыйва́н увидал взор жены. Э́йглинн кричала от ужаса, глядя на них – обхватив свою голову дланями, вся побелевшая. Оба глаза её вылезали почти из глазниц, когда та это видела – вспоминала всё то, что с ней было – узрив то же самое.
Она в ужасе, в страшном отчаянии глянула на свой живот, где рос сын Кайлыйва́на – вспоминая всё то, что с ней было до этого за год. Что случилось в их стойбище там у Мунгу́й в землях севера, у тарабу́й – где был муж и их дети. Что было там с ними. Что стало тут с ней…
Она с болью в глазах закричала – от ужаса вся побледнев точно кость. И резко схватила висевший на поясе нож для мездрения шкур, вскинув руку к лицу – полоснув себя прямо по горлу.
– Э́йглинн!!! – он крикнул во всю свою силу, взирая на то, как расшитый соку́й стал багряным от алого – как ужасный разрез вырос прямо на шее, какую он сам целовал в это утро. Как глаза её стали слюдой, закатившись во мглу, и мертвевшее тело с его живым сыном во чреве упало на землю, ещё шевелясь под руками помочь не успевших людей кандыкча́н – отскочивших все в стороны, кровью забрызганных.
Кайлыйва́н, отпустив чужака, сам безвольно упал на колени, взирая на труп его Э́йглинн – ещё шевелившейся, с тухшими искрами жизни, с хлеставшей из горла багряною кровью. Воля покинула сына вождя – позабывшего про неприятеля.
Между тем чужак резко вскочил, хрипя кровью – изодранный, страшный. Рот его был разорван, один глаз продавлен и тёк из глазницы прозрачною жидкостью – но второй пылал жуткой ненавистью – дикой, слепой, безрассудной. Он, шатаясь, метнулся к тем нартам, что сам приволок сюда в стойбище.
Рука резко сорвала с поклажи все шкуры, и в солнца лучах заблестел страшным блеском большой онгикъе́н Кайдугъи́нна – убийственный, хищный. Твёрже бивня моржа, твёрже бивня манг отн, твёрже кремня – он быстро взмыл ввысь.
С глухим хрустом нож впился в плечо Кайлыйва́на, красной пеной озвавшись из губ того, дрогнувшего, побелевшего ликом в миг смерти – но прежде живого ещё. Кандыкча́не все взвыли, увидев то. Вопль взлетел над бушующим стойбищем.
Ительче́к, побратим Кайлыйва́на, вскинув свой онгикъе́н, налетел на врага – но убийственный нож пронзил грудь его с рёбрами просто насквозь, алым жутким шипом выйдя там со спины – уже мёртвого.
А затем чужак резко, схватив оберу́чь онгикъе́н, размахнулся – ударом всех сил разрубая врага пополам – развалив тому грудь по всем рёбрам надво́е – в нутро, где стучало само его сердце – живое, багряное. Сжав его левой дланью, он вырвал из тела врага его душу – ещё бившую, кровью стекавшую прямо из жил – и швырнул его к лапам волков, что стояли поокруг.
Оглянувшись, он в мести упоенный вновь озирнулся, ища там жену – но узрил лишь её омертвевшее тело, лежавшее навзничь у нарт, с растворённой вторым жутким ртом смертной раной на шее – уже возвратившейся в чум Оулугмека и снявшей сокуй.
Взор заблудшего померк. Та нить, что держала его на земле, была им же оборвана. Цена мести была велика – и её он испил в этот день трижды большего – правда… Но от горечи чаши той сердце его стало камнем, песком – мёрзлой льдиной средь русла Мунгуй – и теперь лишь, воздав, вдруг застыло в прозрении.