За каким наступила вновь тьма.
Но рёв стойбища вовсе не стих. То кричали иные – иначе – от ужаса – позабыв про исход поединка и умерших мужа с женой. Вопль был женский, визжащий – то старая зрящая Ралинаву́т своим пальцем костистым указывала на фигуру, что пугающей тенью сидела на нартах, уже не покрытая шкурами. Мёртвый ломкий костяк, на чьей шее осталась ещё голова – вся седая, в нарывах и струпьях, взором впавших глазниц воззирая на племя их – всех тех потомков, кто выжил тогда его жертвой в час мора.
– Кайдугъи́нн! Это сам Кайдугъи́нн!!! – голосила прозрящая в ужасе. Лик её стал весь бледный, словно кости из Белого Чума. И ей вторя в том ужасе, рёв всего племени, всех кандыкча́н стоял в небе меж чумов.
– Кайдугъи́нн! Он пришёл! Он привёл с собой к людям Её!!! – голосила старуха, – Она тут! Эншилче́н!!! Эншилче́н!!! Эншилче́н!!!
Вой стоял над всем стойбищем, когда люди узрили тех первых, отмеченных знаком Хозяйки Костей, Чёрной Смерти – кто выполз из чумов, покрытый весь тёмными пятнами, с вздутыми венами и языками как сажа. Как в котлах зрело мясо, какое все ели, всё племя, весь род – в какой снова пришла Эншилче́н – как и век назад некогда.
– Эншилче́н!!! – голосила прозрящая – видя всё то, что случилось, что необратимо. И побелев, пала замертво наземь – когда кандыкча́н род был весь обречён – старики, дети, женщины, воины – все поголовно.
Пока ужас стоял над метавшимся стойбищем, пока выли мужчины и женщины, пламя вздымалось над чумами – в этой тщетной попытке убить, изгнать вон жуткий мор, что пожрёт всех тут вскорости – среди трупов живых, над телами пронзённого кровью богов онгикъе́ном помощника, над разрубленным надвое сыном вождя и над умершей дважды тут Э́йглинн с неистовым хохотом встала прекрасная женщина в новом соку́е – расшитом охристыми жилами ва́женок сплошь по песца саже-чёрному меху, с ярким алым рисунком узоров на том.
Её лик был прекрасен – прекраснее всех среди жён под Луною и Солнцем. Её губы алели так хищно и алчно, маняще, волнующе – как поцелуй самой пылкой из всех на земле. Её стройное тело и груди изгибом всех черт под соку́ем манили к себе – у прекраснейшей, самой желанной. Её взор полон был новой жизни – какая воспряла из тьмы – и опять жаждет жить, быть всесильной, хозяйкой – самой Эншилче́н, Чёрной Смертью.
Её хохот стоял над равниной – был звонче течения древней Мунгу́й – пока стойбище гибло, лишь тщетно пытаясь спастись – разнося тем дары Её дальше, от племени к племени, в каждый из чумов по тундре, доколь те дотянутся в бегстве.
Её хохот стоял над истлевшею костью и плотью волков, чьи три тела валялись у ног Её – ветхие, с долгой ночи́ неживые, в порезах ножа их убийцы – их жертвы – кто взял месть свою выше прочих под солнцем, не глядя на цену.
Её хохот стоял над гнилым мертвецом, сжавшим в дланях большой онгикъе́н из низверзнутой с неба свернувшейся крови богов – кто давно сам был мёртв, заплутав меж мирами, забыв ту тропу в Белый Чум властелина живых и немёртвых, Оулугме́ка – и жив был лишь местью, тем жаждя вновь жить и ходить среди смертных – доколь не исполнит то сам, как сегодня.
Грохотал тугой бубен хозяина Белого Чума, призывая к себе людской род. И летел над ягелем бескрайней равнины под летним немеркнущим солнцем заливистый хохот Хозяйки Костей, Чёрной Смерти…
Конец