Пора было вновь уходить, искать след кандыкча́нцев.
– Ты пришёл куда нужно, заблудший.
Слова были тихими, но он и братья вдруг вздрогнули. Среди стойбища – мёртвого вот уже много десятков зим с ле́тами – был ещё кто-то. И он подал голос.
Она.
Вся изрытая сетью морщин, как усохшая шкура оленя, старуха в потрёпанном рубище вместо соку́я стояла у чума, взирая с усмешкой на них. Ветер рвал её волосы, серые словно зола. Все белёсые словно истлевшие кости.
– Давно не было тут человека. Не бойся, заблудший. Тут нет никого, кто тебе был бы страшен.
– Ищу кандыкча́нцев, беззубая. Где они?
Пальцы его осторожно приподняли нож, остриём онгикъе́на грозя в лицо ветхой. Но старуха, ничуть не боясь, усмехнулась, стоя как влита́я у чума. Седовласая, тощая, с впалыми щёками точно голодная смерть, та взирала в глаза ему, скалясь от смеха.
– Кто тебя теперь может убить, заблудившийся? Даже сам Оулугме́к тебе нынче не страшен…
– Так где кандыкча́нцы? – он грозно сжал зубы, и братья оскалились следом – но не осмелясь рычать на старуху. Та, впрочем, ничуть не сердилась. Лишь усмешка на впалых щеках искривила усохшие губы.
– На юге, где летнее стойбище их у излучины рек – где Мунгу́й огибает Спину Бурулга́я.
Он озирал давно брошенный чум – те ножи и скребки, чашки, крючья, соку́и – их вышивку. Так живут кандыкча́нцы. Их стойбище. Древнее.
– Ты из них? – нож опять угрожающе дрогнул, шипом кремня на ручке из кости моржа вновь взлетев в лик старухи – пытаясь пугать ту. Но тщетно.
– Я жила среди них… Так давно это было…
Взор старухи теперь стал слегка маслянистым, алкающим прошлого – напугавшим на миг Энчикъе́на.
– Я была молода, ещё даже юна – не вошла во всю силу. Но я была прекрасна – и стала бы наипрекраснейшей средь всех под Солнцем. Мои груди манили, а кожа без жира была так мягка…
Она тощими словно скелет, давно ссохшими пальцами гладила щёки, лицо, прикасаясь к губам и седым волосам – вспоминая минувшее.
– Как давно это было, заблудший… Твоих отца с матерью не было в чревах родителей даже… Давно…
Незнакомка шаг сделала в сторону, за собой поманя Энчикъе́на рукой – и направляясь вглубь стойбища. Он осторожно пошёл вслед за той, взняв нож выше – и волки последовали за их братом, оскалясь и взняв дыбом холки.
– Ты не из здешних, старуха. Откуда ты взялась тут? Где твоё стойбище?
– Здесь.
– Здесь давно нету жизни, старуха…
– Я знаю. Но я тут живу…
Она мерно шагала, ведя за собой чужака.
– Меня девочкой некогда взяли с собой, привезли сюда к северу некие люди, что жили в лесах, среди кедров и лиственниц.
– Так ты кундуги́йка?
– Я разве сказала?
– Ты из ландыгъи́нов?
– Нет – я не из них…
– Так из чьих ты племён сама, старая? Не трать время моё – меня ждут кандыкчаны!
– Ты столь груб, заблудившийся. Сердце твоё омертвело, песцы его съели там в тундре, покуда ты шёл по тропе Оулугме́ка… – старуха не злилась, лишь скалясь в усмешке – какой-то загадочной, хитрой, пугающей – но не враждебной.
– Моё сердце ждёт кровь кандыкча́нцев! И дуру болтливую ветхую тоже попробовать может, коль ты тут не стихнешь!
– Я знаю. Лишь месть тебя держит, заблудший – и жизнь одной женщины.
Глаза Энчикъе́на на миг округлились.
– Ты прозряешь все тропы, на кои зрит жаром своим Каалу́н-барала́й? Ты чародейка?
– Разве я то сказала? – усмехнулась старуха, – ты видишь тут бубен, что может вести меж мирами на лиственнице? Разве я обращаюсь гагарой, что может нырять в нижний мир говорить с мертвецами, входить в Белый Чум?
Он смутился, боясь воззирать ей в глаза.
– Прости – я подумал, что ты будешь или буру́й, или бубен твой самый звучащий из всех ойуу́н, говорящих с богами и духами.