– Я в чём-то и вправду сама чародейка – могу зрить вперёд и без бубна, заблудший. Могу тебе в этом помочь…
– Ты видела их? Они шли тут?
– Не шли… Но я знаю. Я вижу насквозь тебя, тень человека.
Он успокоился, стишив свой гнев – что кипел между рёбер уже столько месяцев, сколько длился по тундре его долгий путь.
– Прости, матерь людей – чьей бы крови ты ни была. Я был груб. Мой язык съедят рыбы за это. Не хочу быть неназванным словно лисица. Отец дал мне имя. Я есть Энчикъе́н.
– Оулугме́к не нуждается в имени. Он давно тебя ждёт, заблудившийся.
– Пусть подождёт! – он озлобленно сплюнул на мох под ногами, – я пришлю кандыкча́нцев – пусть встретит их стойбище – всё целиком!
– Да – ты так голоден… – старая вдруг ухмыльнулась.
– Я люблю таких – сильных, живых, не сдающихся. Я видала подобных, как была юна. Таким был прапрапрадед того, кто увёл твою женщину… Ты – как и он. Очень сильный… Не хочешь сдаваться.
– Я им встретиться дам прежде срока с прапрадедом, когда встречу того Кайлыйва́на! – его зубы скрипнули, – дай мне только найти их…
– Я дам. Иди следом, заблудший… – старуха взмахнула рукой, призывая к себе Энчикъе́на, – я знаю, что нужно тебе. И могу это дать.
– Сколько лет ты живёшь тут? Чем кормишься?
Старуха на миг обернулась к нему, глядя прямо в глаза. Взор её был пугающе-страшный, насмешливый – но не враждебный.
– Тем, чем и ты. Жаждой жизни…
Старая медленно шла между чумами, подводя Энчикъе́на к объехавшей яме под землю. В мерзлоту уходили ступени из лиственницы, исчезая во мраке. Прежде тут был подземный ледник, приподнявший всё стойбище вверх булгуння́х, кто растаял однажды, оставив пещеру – как рот в бездну мира, в сам чум Оулугме́ка.
– Я не успела тогда повзрослеть… Я могла бы быть зрелой, прекраснейшей, сильной… На моей груди спали бы все, наилучшие воины – всех бы их успокоить могла я своею улыбкою – наипрекраснейшей.
Пальцы старухи скользили по рубищу – по давно как усохшему телу – по той красоте, кой когда-то то было.
– Все бы пали они к моим стройным ногам, в моё жаркое лоно. Но они погребли меня прежде, чем я взяла силу – оставили тут – среди льда и воды, среди мёртвых их племени. Кайдугъи́нн был суров – лучший вождь, кто прозрил мою силу – и не дал мне пожить. Он и сам там лежит, среди прочих – кто лёг добровольно, тем умилостивляя хозяина троп в его чум, Оулугме́ка.
– Ты буру́й? – Энчикъе́н на миг встал, хмуря брови – а длань его стиснула черен ножа. Он пристально зрил на старуху, ехидно взиравшую прямо в глаза чужаку.
– Разве похожа я ликом на чадо Костяноголовой Эльчи́н, чьё бездонное лоно родило буру́ев?
– Твоя правда, старуха. Твоя кожа отнюдь не черна… Ты из Белого Чума явилась, где сняли соку́и со всех там явившихся?
– Я прекрасней буру́я, заблудший. Прекрасней чем все, кого видела тундра. Была. Разве ты то не понял?
Она засмеялась негромко на миг.
– Они тут погребли меня – думая то, что отправят мой дух в чум владетеля нижнего мира, Оулугме́ка. Но я выжила…
Старуха застыла у ямы, что шла в темноту.
– Ты ведь хочешь воздать кандыкчанам, заблудший?
Его зубы от ярости скрипнули, а взор кровью налился.
– Хочу! Эти отродья Оулугмека забрали к себе мою Эйглинн! Только этим я сам и живу! Меня волки не взяли, не взяли тех псов две стрелы их в спине! Я найду их!
Он умолкнул на миг.
– И найду свою Эйглинн…
Старуха опять ухмыльнулась.
– Я помогу тебе в этом, заблудший…
Она кинула взор в ту дыру, что разверзлась пред ними провалом во тьму.
– Там лежит Кайдугъи́нн, то прапрапрадед врага твоего, Кайлыйва́на. Он имел онгикъе́н не из кости и камня – а из ставшей как камень свернувшейся крови богов, что живут среди глаз Оолго́й-хорго́я. Иногда она падает наземь с небес, криком неба пугая всех смертных. Не было в тундре оружия более сильного, чем этот нож длинной в локоть. Крепче кости моржа, твёрже камня из бездны, прочнее чем бивень подземных чудовищ манг отн…