Глаза Энчикъе́на привспыхнули.
– Он и вправду силён столь, как ты говоришь? Ты дашь мне онгикъе́н этот, старая?
– Больше. Я дам тебе силу, какой не имеет никто. Коя даст тебе месть, заблудившийся, даст тебе силу сразить кандыкча́нцев… быть может, их всех до единого.
Она указала на яму, куда вели сходы из лиственницы – все почерневшие, мокрые, полурастрескавшиеся, шаткие.
– Он там. На груди Кайдугъи́нна. Подними его вместе с ножом – сюда, к свету.
Энчикъе́н на миг замер – и братья оскалились, взняв дыбом холки.
– Взять с собой? Мертвеца? Но зачем?
Старуха опять улыбнулась.
– Пусть он передаст привет всем, кого прежде любил – и кому дал узрить свет небес Каалу́н-барала́я своей страшной жертвой… Он поможет тебе в твоей мести, заблудший.
– Но как?
– Он расскажет. Спустись, и увидь его там – старый вождь с онгикъе́ном на шее, кто спит среди тех, кто привёл меня в стойбище некогда – тех, кто так жаждал меня, и не смог утолиться.
– Кто ты, женщина? – вдруг Энчикъе́н испугался – взирая на то, как старуха безмолвно смеётся – как будто воочию вновь созерцая что было.
– Та, кто жила. Кто жива до сих пор в этом проклятом месте – и кто хочет жить.
Её губы – сухие, все в сетке морщин – искривились в улыбке, обнажая гнилые, все жёлтые зубы в прорехах меж выпавших. Голод терзал её многие годы в заброшенном стойбище средь сердца тундры, вдали от людей. Она выжила – так, как и он.
– Иди вниз. Твои братья тебя будут ждать тут, заблудший. Они не уйдут – ведь вы связаны кровью – ты с ними.
– Не зови меня так! – вспыхнул вдруг Энчикъе́н, – я назвал тебе имя, какое ношу! И его ещё вскоре услышат и все кандыкча́нцы – как звать человека, кто вырвет их души из тел и развеет по прядям Кулгъи́нн!
Огоньки вдруг привспыхнули в тусклых глазах у старухи.
– Да – ты упрям. В тебе жизнь за троих… Но ты сам уже не человек, тень заблудшего… В тебе месть лишь и гнев. И то страшная сила…
Старая вновь ухмыльнулась, и зубы её были как у буру́я – кривые и редкие.
– Иди вниз – тебя ждёт твоя месть.
– Мне нужна моя Эйглинн.
– Я знаю. Она там – средь врагов твоих, средь кандыкчанцев. Поспеши же. И так путь твой долог…
По расшатанным древним ступеням тех лестниц он медленно, долго спускался под землю. Исполинская яма под стойбищем словно мрак пасти вокруг обжимала его, как клыками зубов наверху отсвеча́я жердями разрушенных чумов. В незапамятный час булгуння́х под землёй превратился вдруг в воду, осел и растаял, растёкся, исчез – в этом месте став лежбищем тьмы, исполинской пещерой, пристанищем. Тут давно кандыкча́нцы хранили припасы – оленину, толкушу и жир, сушёную рыбу и шкуры, оружие. Тут от ветра и стуж укрывались в пургу и ненастье все люди.
Тут теперь жила смерть.
Глаза скоро привыкли ко тьме. В ней под звуки воды, что спадала капелью со стен, Энчикъе́н рассмотрел мертвецов, кто лежали пластами. Потемневшие, чёрные, все изветшалые, полуиссохшие – тела́ племени, сотни людей тут лежали вповалку. Одни были одеты в соку́и с кухля́нками, а иные наги – без одежд с торбаса́ми, как матерью чревом исторгнуты. Все они были изъязвлены – в черни нарывов, усеяны струпьями, кровоподтёками, веки опухшие, глаз белки в крови. Кровь застыла во ртах, языки почернели и высохли.
Смерть лежала под стойбищем. Страшная, жуткая, мор – гнев богов и всех духов – что приходит сюда с юга тундры, где выше по водам Мунгу́й живут люди иные, не с севера.
Энчикъе́н сдержал страх – кой не ведал с тех пор, как сумел убежать от резни кандыкча́нцев, и в тундре сразился с волками, с кем стал с тремя братьями – духом сплетясь с теми, кто был им ранен – с кем кровь их смешалась. С той поры страх не жил в его сердце – но тут он вернулся.
Взор его отыскал старика, кто лежал почерневший средь трупов. Седовласый, морщинистый, крепкий – он был ещё жив, как спустился сюда – и не сброшен с умершими и умиравшими. Его ноги спустились сюда, добровольно себя погребя в булгуння́хе – как страж, что во тьме стережёт всех скончавшихся, снявших соку́й в тёмном чуме костями гремящего Оулугме́ка. И на шее его словно блеск тени в небе живущего глаза Оолго́й-хорго́я сверкнул длинный, необычный на вид онгикъе́н.