Непохожий на кость, на моржа клык иль бивень подземного зверя манг отн – он сверкал как звезда на заостренных гранях, покрытый налётом как охрой. Длинный, в локоть – пугающий, страшный, манящий – он висел на ремне, что свисал с сухой шеи, усеянной струпьями с язвами. И безмолвно взирали из тьмы на заблудшего впавшие очи умершего, прапрапрадеда недруга их, их народа убийцы, врага – Кайлыйва́на.
Энчикъе́н подошёл ещё ближе, и срезал своим онгикъе́ном ремень. С глухим звуком нож мёртвого пал, сотрясая собой тишину в булгуння́хе.
В голове его вдруг родилась точно буря догадка – что может он сделать. Прозрение. Умысел. Страшный, как чум Оулугмека.
Словно сотни глазниц посмотрели вдруг с ужасом, когда пришлый взял черен оружия в пальцы, и покрутив то в руке, убрал к телу за пояс из кожи, пропитанный высохшей кровью – волков и его. А затем поднял тело умершего.
Когда он поднялся наверх по скрипящим ступеням из лиственницы, в стойбище было вновь пусто. Даже голоса не было слышно, ни шага, ни тени не зримо – и лишь солнце светило на тундру, катясь по груди Оолго́й-хорго́я, вовсю целовавшего чресла лежащей под ним ненасытной Кулгъи́нн, луноликой красавицы, матери неба, жаждавшей с ним вновь соития – дабы дать жизнь и начало горячего лета.
Энчикъе́н нашёл нарты, что были целы, не истлели, не треснули – и положил мертвеца прямо в сани. Сорвав с чума обрывки от шкур, он обмотал Кайдугъи́нна от ног и до маковки, скрыв и тело, и язвы от глаз – и взял в руки ремень от постромок.
Когда он отошёл вместе с братьями где-то на выстрел из лука, из стойбища вдруг долетел тихий смех. Не старушечий – девичий, юный. Но между оголенных рёбер дуг чумов ни тени, ни жизни там не было видно. И его трижды полное гнева и тьмы сердце не-человека, с волками единого воина из тарабу́й, повело его дальше, толкая ужасные нарты на по́лудень, мох пригибая полозьями. И как лёд холодил его грудь онгикъе́н мертвеца, что прочнее и ко́сти, и кремня – как жажда отмщения.
Впереди была даль путешествия к югу, где воды Мунгу́й омывают Спину Бурулга́я – где ждала его Эйглинн.
Впереди было стойбище недругов их, кандыкча́нцев.
Впереди была месть.
Глава 2
За девять лун до того
Шкура поднялась, и в чум зашла женщина. Старая, обезображенная – с хитрой едкой усмешкой и взором как искры – уселась напротив хозяина подле огня, сняв с плеч наголовник соку́я.
– Здравствуй, Ралинаву́т, – исполинский мужчина подал той кусок мяса нерпы – отваренный, сочный – и женщина ловко взяла еду в руку, положив ту в свой рот, где кривые и редкие зубы вцепились в подарок, грызя тот с усердием.
– Сытно ешь, Ралинаву́т. Ешь сколько влезет – ещё доложу.
Старая чавкала, поедая подарок. Хозяин подал той второй кусок нерпы – и тот так же скоро исчез в животе старой гостьи.
– Жирная нерпа. Хорошая, – женщина вытерла губы, усевшись удобнее, и прирасстегнула соку́й. В чуме было тепло.
– Я тебя звал к себе, Ралинаву́т – всепрозрящая, мудрая.
– Льстишь, Кайлыйва́н… – усмехнулась старуха, и поднесла руки ближе к огню. Пла́вник с треском горел, превращаясь в жар пламени – согревая хозяина с гостьей, дымясь под макушкою чума, уносясь в узкий дымник, неся с собой искры.
– Льсти своим женщинам лучше. Льсти этой… – она ухмыльнулась, косясь на измятые шкуры в углу.
– Ты как в око Оолго́й-хорго́я зришь, старая! – буркнул хозяин, и чуть привстал выше, приблизясь к старухе.
– Ралинаву́т – мой отец Кангыръе́к тебя лучшей считает – да и дед мой Кырва́н считал лучшей.
– И твой прадед Хоръе́к – и даже сам прапрадед Кайдугъи́нн… – старая вздрогнула, упомянув это имя – и сплюнула наземь под ноги.
Хозяин сел ближе – огромный, высокий и крепкий – на две головы выше тощей старухи – на голову выше любого из смертных мужей.
– Ралинаву́т – ты мудрее иных средь детей кандыкча́на. Нет старше тебя и умнее средь нас.