– Но если бы слушали все меня всякий раз… – хмыкнула старая, ковыряясь мизинцем в зубах, где застряли кусочки нерпы, – было бы бед меньше у кандыкча́нцев…
– Бабу ту хочешь? – спросила она прямиком, ткнув рукой в направлении ложа, – из тех, кого взял при набеге на род тарабу́я?
– Её – чтобы треснуть мне! – рявкнул хозяин, – Ралинаву́т – я хотел бы…
– И так её ночью берёшь – что же тебе ещё надо? – ухмыльнулась старуха, рассевшись удобнее, и согревая у пламени руки.
– Я сломить хочу эту упрямицу! Приручить – чтобы Э́йглинн оттаяла – полюбила меня, стала ласковой!
Взгляд Кайлыйва́на стал словно заискивающим – чуть не молящим – пока тот взирал на прозрящую.
Старая гостья вдруг захихикала.
– Её кровных сразили в набеге. Её двух в муках прежде рождённых детей твои люди убили – и саму ты её тут имеешь как ту олениху вожак, весь чум семенем пахнет – и мне про ласку толкуешь… Ох, давно не смеялась Ралинаву́т так вот славно!
Она извлекла из зубов тот кусочек нерпы, что сидел там во рту – и проглотила его целиком, облизав свои губы.
– Её мужа ты сам?
– Оулугме́к его знает, собаку! Бежал от нас раненый в тундру. Его там те волки сожрали… – скривился хозяин, швырнув в огонь пла́вник.
– Тундра так велика… От лесов и до моря упряжка нестись будет множество дней, много раз Каалу́н-барала́й своим сердцем согреет всю землю – но от мира творения все племена мира вовсе не знают. И то мы – то они – вечно друг друга режем. И так нескончаемо. Нет тут безвинных…
Кайлыйва́н сел поближе к старухе.
– Ралинаву́т – ты умнее иных. Ты всё знаешь. Толкуешь с уме́ршими, ходишь гагарой по тропам меж миром людей и незримыми. Была в Белом Чуме у Оулугме́ка… Скажи – ты поможешь мне с нею?
– И в чём же? – хихикнула старая гостья.
Кайлыйва́н чуть притишил свой голос.
– Мой дед как-то прежде рассказывал, что ты можешь лишить человека и памяти. Можешь взять её всю целиком, истереть в порошок, и развеять по прядям Кулгъи́нн – и влить новую в сердце…
– Хи-хи-хи… – засмеялась старуха тихонько, ткнув воина пальцем в живот, – да ты ловок! Вот жаждешь что…
– Да – хочу! Хочу женщину эту! Чтобы ласкова была – забыла про всё – хочу быть её мужем! Детей от неё хочу! Чтобы взирала с любовью! А не так, как теперь, исподлобья – безмолвно. Ненавидит меня… Трижды тщилась сбежать на упряжке, хотела убить…
Он со злостью швырнул в пламя пла́вник.
– Понесла уж не раз – но из чрева их выбила, дура!
– Что от пленницы хочешь ты так, Кайлыйва́н? А тем больше от этой… – хохотнула старуха, – поздно уж про любовь, когда брал её силой. А к тому же глупа эта Э́йглинн, совсем несговорчива. Нет в ней рассудка.
– Так дай ей его – влей ей новый! Поговори с ней – дай мудрый совет! Вразуми!
– Она как твёрдый лук. Гибкий гнётся без ломки, и дальше стрелу понесёт – как иные из пленниц, умнее. А в ней сила, упрямство… – хихикнула старая, – как ты она тоже. Такая же…
– Знаю! Потому и хочу её!
– Вижу. Ты как олень в пору гона – рассудка лишился, от лона пахучего стал сам не свой. Взял в жёны бы дочерь Коррёка – для племени было бы лучше родство то, чем с этой – из тарабу́ев невольницей.
– Э́йглинн я хочу!
– Вижу-вижу. Таковая как ты она – твёрдая, вечно упрямая. Не желает своей зрить в том выгоды. Под тебя с лаской вовсе не ляжет. Упрямая…
Ралинаву́т ковырнула в зубах, сплюнув наземь.
– На её месте всякая, может, смирилась бы – и смотрела бы ласковей, не исподлобья – кто ночами такого самца бы седлал, сына старого Кангыръе́ка, вождя – кто сам скоро тем станет вождём…
И хихикнула тихо.
– Таковые упрямые долго не зрят свет очей Каалу́н-барала́я…
– Отними её память, Ралинаву́т… Дай ей новую – чтобы стала та ласковой, нежной – и я буду нежен. На руках её буду носить, будет в чуме хозяйкой, труда знать не будет! А тебя я за это кормить буду жиром и мясом до смерти, как после отправишься стылой тропой в Белый Чум и там снимешь соку́й свой!
– Дай-ка мяса ещё, Кайлыйва́н! – вдруг сурово и холодно молвила старая, протянув ему руку – костистую и морщинистую.