Кайлыйва́н поспешил то исполнить, проткнув палочкой мяса кусок в котле подле огня и протянув пищу гостье.
Ралинаву́т ела долго, стирая жир с губ. Нерпа была без жил – мясо чистое, мягкое, к старым зубам в самый раз. Сын вождя выжидал, в нетерпении дёргаясь.
– Ты умеешь то сделать, прозрящая? Можешь?
– Могу… – ухмыльнулась старуха, доев мясо нерпы – и воззрила в глаза Кайлыйва́ну, – но только…
– Что? Что для этого нужно? Проси! Всё исполню!
– Исполнишь конечно же. Знаю – так хочешь её, что исполнишь…
– Проси! – сын вождя себя стукнул ладонью по сердцу.
– Ну зачем что просить мне? Ралинаву́т сытно ест. Много жира и мяса, оленины с рыбой. Помощницы делают много толкуши с морошкой и ягодой. Мой чум тёплый, а шкуры мягки. Что ещё надо мне?
– Всё, что хочешь, проси! Всё исполню!
– Мою юность никто не вернёт – а то всласть бы с тобой повалялась, с таким молодцом, кого Э́йглинн не ценит! – хохотнула старуха, ткнув мужчину своей пяткой в пах – кто опешил от шутки.
– Я исполню что хочешь ты. Но ты сам это сделаешь с ней, Кайлыйва́н.
Исполин сам не дрогнул.
– Если надо – сам сделаю! Сам ей дам снадобье! Лишь пусть полюбит сильнее – как мужа – забудет пусть прошлого!
Ралинаву́т хохотнула, прикрыв рот с прорехами между зубов левой дланью.
– Снадобья для дураков – чтобы лишь дать огня в чьи-то чресла. Для глупышек из племени, кто тебя бы хотел укротить, под тебя лечь с охотой – кто вождя женой стать бы хотели в грядущем. Тут снадобье то не поможет… Иной нужен способ.
– А что? Что для этого нужно, Ралинаву́т?
– Уже скоро узнаешь…
Старуха поднялась со шкур, и хозяин встал следом, натянув на себя свой соку́й.
– Зови ночью её, пусть придёт в этот чум. Там… увидишь.
– Всё сделаю!
– Знаю. Так её сильно хочешь, что сделаешь.
Старая натянула на лоб мягкий мех наголовника. Взгляд её стал пугающим. Колким. Лишь два глаза сверкали во тьме под соку́ем.
– Но учти – это будет непросто. Сумеешь ли?
– Сделаю! Что лишь – скажи?
– Всё увидишь. Но учти – будет больно.
– Я боли совсем не боюсь! Я сражался с тремя из людей тарабу́й, копья их грызли мясо моё, пронизали – а я так и жив! – рявнул ей Кайлыйва́н, – ради Э́йглинн убью даже чёрных буру́ев, даже костянобоких детей Оулугме́ка! Небосвод срушу наземь, все пряди Кулгъи́нн намотаю на руку и вырву с корнями, коль нужно то сделать!
– Твою храбрость я знаю – как все кандыкча́нцы, – хихикнула старая, глядя в глаза сыну их Кангыръе́ка, вождя, – твоя длань вся тверда. Твоё сердце из кости. Не знаешь ты страх, не боишься той боли.
– Не боюсь! Говори – что мне нужно?
– Я же и говорю – будет больно, – хихикнула старая Ралинаву́т, ткнув мужчину в грудь пальцем.
– Очень больно. Но не тебе…
Испугался и сам Кайлыйва́н – когда ночью невольница вновь появилась ко сну, собирав весь день пла́вник из вод на песчаной излучине отмелей топкой Мунгу́й. Когда старая Ралинаву́т повелела ему скрутить женщине руки, заткнуть рот и держать – не дать вырваться.
Э́йглинн страшно кричала от боли – когда руки мужчины давили ей череп, сжимая петлёй из продубленной шкуры моржа – так, что вылазили очи её из глазниц. Она извивалась как рыба, как ке́та на гальке – когда Кайлыйва́н пихал ступни её прямо в пламя, какое раздула старуха из пла́вника.
Кожа лопалась в язвах нарывов кипевшей сукровицы, страшно воняло палёным, до рвоты пугающе-сладким, горелым – как мясо оленицы-ва́женки. Но вопль женщины прочно глушил толстый кляп из нерпичьей ласты, той заткнутой до глотки – и пальцы старухи держали ей ступни, не дав вырвать их вон из огня – бормоча те заклятья, что вырвут у пленницы память из сердца, и прядью Кулгъи́нн отнесут в Белый Чум в нижнем мире, в котёл властелина немёртвых Оулугме́ка.
Когда Э́йглинн стихла, упав живым трупом на шкуры, Ралинаву́т извлекла весь пожёванный кляп изо рта, дав дышать той свободно – и влила меж губ своё снадобье, задрав голову женщины и дав тому влиться в глотку, зажав её ноздри – чтобы она проглотила.