– Она не умрёт? – спросил зрящую сын Кангыръе́ка, встревоженно щупая пленницу, кто лежала безжизненно, без шевеления – словно мертвец. Только грудь её слабо вздымалась под тонкой кухлянкой – знак жизни, лишь тлеющей, слабой.
– Ты же сам то хотел, Кайлыйва́н? – хохотнула старуха, туша пламя в чуме, – говорила тебе – будет больно. Ужасно. Лишь так отнять память возможно – развеять, костьми истолочь и рассыпать как прах меж мирами на лиственнице – и дать новую прочно, на годы – до смерти.
– Спасибо, Ралинаву́т! – Кайлыйва́н поклонился той в ноги, упав лбом на шкуры, – будешь, сколько жива ты, в великом почёте! Сколько нужно дам мяса и жира, чего пожелаешь! Дам бусы, одежды…
– На что они мне? – хохотнула старуха, оскаля свои покривевшие зубы, – дай их ей лучше после – как Э́йглинн очнётся. И люби её – понял?
– Всё понял!
– Будь с ней ласков! – старуха ударила костью оленя по лбу Кайлыйва́на – опешившего от того, онемевшего.
– Ласков – значит то ласков, не груб! Не смей силою брать! Лечи сам её, как та проснётся – сам носи на руках, шепчи на ухо, сам ту корми! Люби так, чтобы та сама ноги раздвинула перед тобой – чтобы чад принесла, была ласкова ночью, хотела такого мужчину!
– Понял, прозрящая! Трижды тебе благодарен! – Кайлыйва́н был пресчастлив, лицо его прямо светилось от радости, – всё исполню, как требуешь!
– То-то… Ты большой уже, воин и вождь – не тебя мне учить, как быть с женщиной!
– Сделаю всё! – Кайлыйва́н стукнул в грудь кулаком, – и всем тем, кто лишь только попробует ей то шепнуть, кем была та – сам шею сверну, его вытащу кишки песцам на поживу! Чтобы Э́йглинн того не узнала…
– Не бойся, – хихикнула Ралинаву́т, – она в то не поверит. Тем больше, коль будешь ты ласков, заботлив, как мужу быть до́лжно…
– И буду!
Старая зрящая уже дотронулась дланью до шкуры завесы, стремясь выйти прочь из затихшего чума. В этот миг Кайлыйва́н вдруг спросил её тихо:
– А если вдруг память вернётся?
– Боишься? – ехидно спросила прозрящая.
– Боюсь… Как тогда быть?
– Ты боишься цены за деяние? Вот уж смеяться сегодня мне выпало… – Ралинаву́т захихикала.
– Смолкни, старая! – рявкнул мужчина – но потом успокоился.
– Как мне быть, если память вернётся к ней?
– Всё ведь возможно… Но её память давно опустилась в мир нижний, хранится в котле Оулугме́ка, хозяина Белого Чума, – хихикнула старая, – и возвратить ту непросто…
– Но как? Если вдруг…
Ралинаву́т вновь хихикнула.
– Есть тот способ один… Если Э́йглинн узрит то же всё, что её и лишило той памяти. Вот тогда…
– Не узрит! – рявкнул той Кайлыйва́н, багровея, – не узрит! Не узрит!!!
Когда Э́йглинн проснулась, муж был уже рядом. Заботливый, сильный. Весь ласковый. Нежный. Надёжный. Словно столп, на котором повесил миры Оолго́й-хорго́й, сотворитель всесущего.
Он осторожно, заботливо кутал в повязки ей ступни, какие она обожгла в очаге – натирая их жиром и снадобьями, оттирая сукро́вицу с гноем, целуя ей кожу, что стала опять нарастать на тех язвах ожогов. Кто обнимал, желал снов в колыбели Кулгъи́нн, целовал нежно в щёку и гладил ей волосы. Кто был рядом, держал её за руку все эти дни и круги беговенья Луны и сестры её малой – двух глаз небосвода. Кто поднял её на ноги, мыл и кормил – кто был мужем. Кто был её счастьем, поддержкой, опорой – кто был.
И когда силы вернулись к ней, когда плоть вновь ожила – в ту ночь Э́йглинн первой коснулась его, сняв кухля́нку, впившись жадно губами в уста его, с силой отдавшись – лаская того, ощущая взамен его ласку с соитием, его косновенье сосков её, шеи и чресел, ощущая в себе его семя, стоня́ и горя́ – как жена подле мужа. Как дóлжно.
Как было обещано.
Её память лежала в котле в Белом Чуме костей среди снятых соку́ев всех тех, кто прошёл через тёмную реку в дом Нижнего мира хозяина, Оулугме́ка – и спала в неведении.
Глава 3