Он узрил её вдруг – среди тьмы краткой но́чи, когда вошёл в стойбище недругов, вскинув на плечи усохшее тело вождя кандыкча́н. Кайдугъи́нн спал весь путь, волочимый на нартах, закутанный в шкуры, окрученный жилами. Теперь Энчикъе́н размотал его узы, и поставил у входа в лабаз, где хранились припасы. Во тьме но́чи блеск глаз Оолго́й-хорго́я отразился на гранях его онгикъе́на из крови богов – когда он увидал вдруг Её.
Незнакомка стояла напротив него между чумов – одна, беззащитная – в новом соку́е, длинноволосая, рослая, без наголовника. Женщина зрила на гостя, застыв там на месте, держа в руке чашку из дерева. Другой дланью она поднесла к самым губам горсть толкуши из чашки – не донеся ту чуть-чуть – к самим алым губам.
Онгикъе́н в руке гостя взмыл вверх, весь готовый разрезать пришелице глотку, пустить жизнь очевидицы наземь, в мох стойбища – но незнакомка молчала, не подняв тревогу. Три серых брата встревоженно подняли холки – морды чьи были в алом, взяв кровь кандыкчанца, стерёгшего стойбище. Но узрив незнакомку, умолкли, попятившись за побратима, взиравшего немо на женщину.
Стройная, крепкая, высокогрудая, женственная – в её взоре горела насмешка, улыбка – как будто она наблюдала за гостем, ничуть не страшась – и не думая даже мешать тому действием с окриком, звать земляков.
Острый тонкий язык плотоядно провёл своим кончиком по раскрасневшимся алым губам, а глаза засветились как звёзды – холодные, пристальные – зрящие на мертвеца. Тело вспухло за эти дни странствия к югу, согретое солнцем весны, шедшей в лето – и нарывы на чёрной, иссушенной коже, набрякли, поднялись, как будто бы ожили. В них была, правда, вовсе не жизнь.
Незнакомка молчала, держа в руке чашку – без волнения глядя на то, как смотрел в её лик острый шип онгикъе́на из крови богов – лишь игриво и хищно взирая на нож, как сверкает оружие мёртвого. Как касается то к чёрной коже, в какой жила смерть, погребённая в бездне на много десятков кругов Каалу́н-барала́я над тундрой – но вновь возвращённая к людям. Как со страхом глядят из сухих утоплённых глазниц очи древнего, жертву принесшего жизнью своей Кайдугъи́нна – кто сошёл сам в ту бездну, собою пожертвовав – тщетно, увы.
Незнакомка опять улыбнулась, взирая на это – а потом вновь исчезла, как будто и не было. Тишина краткой но́чи стояла над стойбищем, где вдали топотали олени, пасясь среди ягеля, рвя там морошку с черничником, фыркая. Но ни шага ноги, ни дыхания женщины не было слышно теперь меж давно спящих чумов.
Нож в руке Энчикъе́на резнул тело мёртвого. В жажде мести он рвал, разрезал плоть усопшего – отрезая куски, кроя жир с прочной кожей. Очищая до кости, срывая плоть с рёбер, тяня непослушные кишки – сухие как жилы, как будто ремни из продубленной шкуры моржа – он кроил мертвеца, оставляя лишь голову.
Спали люди в натопленных чумах. Топтались олени на пастбище. Рдяно тлели костры из сгоревшего пла́вника.
Ночь шла на спад.
Когда труд был закончен, он вновь водрузил мертвеца с головой на костях на те нарты, укрыв плотно шкурами – и взял мяса куски, тёмной тенью бредя среди стойбища. Плоть умершего тихо ложилась в лабаз среди жира и мяса, бросалась в котлы, где растаивал снег на воду – среди шкур на соку́и, какие днём мездрили женщины, ныне суша на ветру перед сшивкой.
Они отняли прежде зимой его жизнь, его дом, его Эйглинн. Вот теперь пусть узрят, каково это – всё потерять.
Месть была ужасающей. Страшной. Всегибельной. Всем.
Утром солнце взошло своим ликом над тундрой. Стойбище ожило, скоро восстав ото сна. Задымились костры из просохшего пла́вника с костью оленей. Согревалась вода для питья и для пищи. Готовилось мясо с морошкой в толкушку. Сушёная рыба снималась с шестов, нарезаясь на ломти.
Кайлыйва́н ещё спал, крепко обняв жену – когда шкура на пологе в чум приподнялась, и внутрь просунул нос пёс – а за ним и помощник, скороногий его побратим Ительче́к.
– Господин, просыпайся…
– Чего тебе?
– У нас это… К нам гость.
– И чего? Кто явился – какой кундыги́ец?
– Не тот. Он чужак. И по виду из тех – из крови́ Тарабу́я.
– Разве всех мы там их не отправили в чум к Оулугме́ку?