Женщина фыркнула, хотя её лицо осветилось торжествующей улыбкой:
– Благословение Владычицы я не могу потратить на портал. Пусть сир Эйрвин поможет нам определить стоимость и поступить так, как посоветовала хранительница.
– Вы о чём? – я самостоятельно пил из деревянной кружки, проталкивая совершенно не сладкую булочку в желудок.
Женщина сняла с шеи шнурок, на конце которого висел небольшой кошелёк и вытащила оттуда брошь, явно дорогую. Во всяком случае, сделана она была безупречно и напоминала стиль аутентичных украшений восемнадцатого-девятнадцатого века.
– Это подарок Владычицы. Увидела она что-то в тебе, Николя, – матушка заправила мой жидкий чуб за ухо и коснулась ласково щеки. Потом убрала брошь в свой незамысловатый тайник. – А теперь поспи, мой мальчик. Отдыхай. Завтра, как светает, выдвинемся. Твои сёстры и отец, верно, заждались нас.
– Можно мне зеркало? – попросил я, когда женщина, собрав корзину и подоткнув под меня шерстяное покрывало, собралась уйти. – А вы куда?
– Я договорилась с хозяином гостиницы, что поработаю здесь до отъезда… Не переживай, убирать номера и помогать на кухне – это несложно, зато мы хорошо сэкономили и сможем по дороге купить что-нибудь нужное… Я попрошу, чтобы Оэн принёс тебе зеркало.
Через некоторое время в комнату, где я находился, без стука проскользнул мальчишка лет восьми. С любопытством зыркнул на меня, протянул зеркало и, ковыряясь в носу, спросил:
– Ещё чего принести, а?
– Не надо, спасибо! – я постарался ему улыбнуться, в то время как накатила знакомая слабость, вероятно, сытая и та самая, которая помогает выздоравливающим набираться сил.
Небольшое зеркальце в деревянной оправе лежало на моём покрывале, мальчишка кивнул на него:
– Ну, я заберу опосля ужина. Сестра в него утром наглядеться не может, вдруг на носу чего вскочит – без зеркала не выдавишь.
Повернулся и ушёл. А я зевнул, рассматривать себя желание пропало. И всё же, пока местный ходячий антураж не забрал зеркало, решил хотя бы посмеяться над собой, посмотреть, до какой кондиции я дошёл.
От окна рядом со мной стелился тусклый свет, там продолжал идти снег. Я немного сместился ближе к свету и поднёс к глазам зеркало. Вместо зелёно-голубых глаз, которые так любила моя Маруся, на меня из скудного отражающего куска посмотрел сначала один карий глаз, потом второй.
*****
Всё тот же предохранитель внутреннего сгорания, позже я думал, не дал мне сойти с ума. Я попытался себя успокоить и мыслить рационально. Известно, что у младенцев может в течение первого месяца жизни измениться цвет глаз.
– Погоди, – сказал я себе, – сойти с ума ты всегда успеешь. Но прежде ты должен исследовать все доказательства нерациональности твоего представления о том, кто ты, где ты и что тебе предстоит.
Так, успокоившись, я снова уснул и, кажется, спал непозволительно долго, потому что меня разбудили. За окном растворялись сумерки, и нас ждали сани, чтобы доставить до северной границы Люмоса, где лежал снег. Там, сказала Марта, нас встретит мой отец и её муж.
– А как он узнает, что нас надо встретить? – меня вдруг заинтересовал вид связи в этом, на первый взгляд, убогом мире.
– Услуги письменных порталов, мой мальчик, недорого стоят, – ответила Марта, помогая засунуть мои тонкие ручонки в меховой кожух. – Погоди, я тебя ещё платком обвяжу: путь неблизкий, замёрзнешь.
В результате облачения в зимнюю одежду крестьянина девятнадцатого века, я еле спустился по лестнице, проковылял с помощью хозяина гостиницы до двери. Морозный и колкий воздух так ударил по моим лёгким, что я закашлялся в первую минуту. Марта заботливо закрыла мне пол-лица платком, как это проделывают с детьми, меня усадили в сани, рядом заняла место моя матушка, возница взмахнул кнутом, и лошади тронулись прочь.
Я только успевал вращать глазами по сторонам, пока они не начали слезиться от холода и пронзительного ветра со снегом. Если это и была Одесская киностудия, то её, безусловно, перенесли на север России. Ничто из пейзажа мне не напоминало дом, скорее, деревенский пейзаж какой-нибудь Австрии или Великобритании. Фахверковые домики и здания побольше. Фонари не электрические, а, кажется, со стеклянными боковинами в резных коробках, отсутствие машин и единственный транспорт – сани с лошадиными упряжками и одежда (одежда!) местных прохожих… Мне казалось, что только отрезвляющий мороз остужает мой закипающий мозг.