На меня уставились четыре пары глаз. Я почувствовал, что от моего ответа сейчас будет зависеть многое:
– Вы потирали шею, крутили головой, сир. А ещё неудобная поза причинила вам боль.
Сир Эйрвин довольно и широко улыбнулся:
– В наблюдательности твоему сыну, Дьюи, не откажешь... В самом деле болит, Остин?
– Истинно так, – признался инквизитор. – Признаюсь, всему виной поездка на проклятый остров. В маг-силе случился сбой, а в лекарню не успел заглянуть… Так что же, Николас, как ты бы мне помог?
Я нерешительно посмотрел на отца:
– Можно, отец?
А у него побледнели губы от волнения. Он не имел представления, что я сейчас выкину. И кто его знает, что скажет после всего сир Эйрвин? Однако, заручившись поощрительной улыбкой господина, отец сквозь зубы дал разрешение, хотя оно больше требовалось от инквизитора, ведь шея-то принадлежала ему!
Я попросил его снять камзол и развязать шарф, оголяя шею. Своими костлявыми пальцами потыкал в напряжённые, спазмированные мышцы. Мои руки жили своей жизнью, словно делали это много-много лет подряд. Я сначала наклонил голову инквизитора набок и провёл по грудино-ключично-сосцевидной мышце. Она казалась настоящим стальным канатом, и прикосновение к ней вышло чувствительным. Наклонил голову в другую сторону – то же самое. Подзатылочные мышцы были в аналогичном плачевном состоянии. Но я мял их, как мог. Неторопливо, снимая спазмы, и инквизитор довольно простонал, когда у него спросили, как он себя чувствует:
– Неплохо, клянусь Ирминсулем!
Я поискал глазами нужную поверхность. Увы – стол был слишком высок, диваны – короткими.
– Вы не могли бы лечь на пол? – а что мне оставалось? Ворсистый ковёр вполне выглядел подходящим ложем.
Лицо отца выразило возмущение, но маги лишь развеселились. Инквизитор послушался с таким видом, словно отважился на неожиданное приключение. Сир Эйрвин присел рядом с дочерью, с того угла были хорошо видны мои манипуляции. Я же опустился со стороны головы инквизитора на колени.
Поглаживая шею, немного разогрел мышцы, затем попросил расслабиться и сделать выдох.
Крак! Я сам не понял, как в моих дрожащих от усталости руках щёлкнули позвонки, вставая на место. Все вскрикнули, посчитав, что я только что свернул шею инквизитору, но он, хоть и ахнул вместе со всеми, сразу рассмеялся:
– Не пугай нас, малыш! Моя жизнь ещё мне пригодится.
– Хорошо, – с облегчением сказал я. Но если лечить, то до конца. И снова громкий «крак» разбил тишину вместе с возгласами. – Перевернитесь, пожалуйста, на живот, сир.
Наш позвоночник – единое целое. Поправляя отростки в одном месте, надо доводить до ума весь нас поддерживающий ствол. Если бы инквизитор не послушался меня, наверняка позже почувствовал бы боль в другом месте, например, пояснице. Но, к моему удивлению и удивлению присутствующих, подшучивая над своим «низким положением», он развернулся и уткнулся носом в ворс, не совсем стерильный. Я вспомнил про чистый платок, вложенный матушкой в мой карман, вытащил его и услужливо подстелил под лицо лежащего мужчины. Он оценил мой жест, поблагодарил.
Теперь, когда его сюртук был снят, я ещё больше убедился в сутулости моего первого пациента. Со следующими манипуляциями зрители уже не вскрикивали испуганно, а довольное урчание инквизитора подтверждало – он жив и чувствует себя неплохо.
– Не могу поверить своим глазам, Остин! – с некоторым укором произнёс сир Эйрвин, когда инквизитор поднялся и принялся отряхивать одежду. Мой отец тут же подскочил и помог стряхнуть волоски с дорогой ткани.
Мои конечности дрожали, на спине выступил липкий пот, и я не понимал – от проделанных усилий или страха перед оценкой инквизитора моей работы. Он крутил головой, прислушиваясь к изменившимся ощущениям.
Но, в конечном счёте, с удивлением и знакомой весёлостью он изрёк:
– Клянусь, это необыкновенно! И без магии! Николас, я буду первым, кто напишет тебе рекомендательное письмо! При условии, что ты объяснишь, как ты это сделал!
От сердца отхлынула кровь, я вздохнул и улыбнулся. На меня с любопытством и даже с некоторым восхищённым удивлением смотрела Мередит… ««Мередит» звучит похоже на «Марусю»!» – совсем некстати подумал я, и краска залила моё лицо. Нашёл время думать о девушках!