Я прикинул: на сегодня у меня почти десяток сеансов, а значит, вечером с подушкой мы договоримся без проблем, до самого утра. И отказался, посоветовав поискать среди ещё четырёх студиозусов, находящихся на корабле, желающих. Мужчина обиделся, мол, лумер, который отказывается от щедрой оплаты, как минимум блаженный.
– Но если позволите, я буду заглядывать, как у меня будет время, – добавил я.
«Как будет время… Чем ты занят здесь, бездельник?» – говорил нахмуренный взгляд Кэфелау.
– Я помогаю на камбузе, мне уже заплатили, – объяснил я и ушёл, ругая себя за вежливость, которой, право, этот конезаводчик не стоил. Он боялся за свои деньги, за лошадей, и ему было плевать на всё и всех прочих, что представляло потенциальную опасность в достижении цели.
День прошёл запланированно. Моя уязвлённая гордость во время прогулок по кораблю призывала даже не думать о корме и лошадях, спрятанных от глаз призрачными стенами. Закончив с последним на сегодня желающим, я тщательно вымыл руки после ароматического масла, с составом которого экспериментировал, и отправился любоваться закатом. А потом спать, сказал я себе, предвкушая лёгкий ужин в своей каюте, за которым нужно было сходить на камбуз. Но прежде я собирался испить горячий ароматный отвар, который путешественники и матросы частенько пили на палубе, прощаясь с Глазом Создателя, как арнаахальские легенды называли соларис. Возможно даже, я найду себе приятного собеседника для неторопливой беседы. Гектор должен был освободиться: команда сворачивала паруса, чтобы отдать корабль течению и отдохнуть перед пересечением границы, самой сложной части плавания.
Так и получилось. Я встретил Гектора, он уже стоял с кружкой в руках у борта. Друг заметил меня и крикнул кому-то принести мне отвар.
Мы встали рядом, облокотясь о фальшборт. Со стороны кормы сейчас, когда паруса не хлопали и команда перестала работать, отчётливо слышалось жалобное ржание и встревоженные голоса.
– Как там дела? – спросил я Гектора.
Он привычно пожал плечом:
– Гробят скотину просто так. Очевидно, подыхает.
– Команда не вмешивается?
Гектор отхлебнул варево и продолжил задумчиво смотреть на светило:
– Хочешь, сходи посмотри, а я насмотрелся на своём веку. Умирают, как дети. Больше не хочу. Пусть этот грех на душе хозяина ляжет. Хотя, что ему смерть кобылы? Лишение лицензии на торговлю и только-то? Его жизнь-то продолжается, и в семье все живы.
Гектор как коренной арнаахалец ненавидел бессмысленную смерть и считал её виновника великим грешником. На острове буйной зелени даже уличные цветы умирали с пользой, позволяя делать из себя в посмертии или краску, или удобрение, или дарили аромат будущим маслам.
Мне принесли отвар. Чтобы отвлечься от звуков лошадиных страданий, мы с Гектором ушли чуть ли не на нос корабля, где оказалась толпа, желающая подышать вечерним бризом. А потом я понял: многие присутствующие, опытные мореплаватели, старались спрятаться здесь и в особом шуме рассекаемой воды – от лошадиных отчаянных повизгиваний. Никто не хотел вмешиваться и быть соучастником преступления. Кто-то удил рыбу, и это для матросов сейчас казалось важнее всего на свете. Так и в жизни бывает: кто-то умирает за стенкой, а в соседней комнате идёт жизнеутверждающее веселье.
– Ого, какая крупная рыбина! – воскликнул я, увлёкшись рассматриванием, как и прочие, снующими в темнеющей воде тенями. – Это акула!.. Ух, какой скат!.. Здесь, что, особые водоросли? Почему они такие жирные?
На какое-то время и я забыл про проблемы сира Кэфелау. На палубу начали вытаскивать очередного морского разжиревшего обитателя – то ли полуметрового удильщика, то ли… я не знал названия всех этих рыб...
– Эти твари всегда предчувствуют скорый ужин, – сказал кто-то мне из матросов.
– В смысле? – я не понял. – Вы их кормите? Отдаёте помои?
– И это тоже, – крякнул матрос, выливающий за борт содержимое ведра.
Гектор наклонился ко мне, чтобы не нарушать установившегося веселья своим замечанием: