Сумерки окончательно сгустились, и теперь свет падал от двух факелов, прикреплённых неподалёку к борту – смолистой паклей в сторону воды во избежание пожара. То, что мышастая лошадь сучила ногами и вздрагивала, мы теперь только догадывались по звукам. И ещё стоны… Они рвали сердце…
Я ничем не мог помочь бедолаге и ушёл, оставляя глухо рыдающего хозяина и его помощников, хлюпающих носами, к себе в каюту. И о каком сне можно было говорить? Я мужественно пытался заснуть, выбросить чужую проблему из головы, и ненадолго у меня это получилось. И вдруг выстрелившая мысль разбудила:
– Гипертонический криз! – я мгновенно сел на кровати и заставил себя соображать, складывать всё увиденное здесь, на корабле, и услышанное в конюшнях, и мой лекарский опыт.
Ну, конечно! Если магия выворачивала наизнанку люмерийских магов (а я пока только со слухов знал, что возвращение для них было не проще, чем дорога сюда), то почему бы и особенных обитателей Арнаахала не могло беспокоить аналогичное недомогание? Я ведь уже был уверен, что лукавые арнаахальские жрецы скрывают правду – магия, пусть и своеобразная, но на Острове присутствует.
Один момент меня смущал. В моём сне под Ирминсулем мне было откровение: из крови лошадей там для людей делали уникальные сыворотки для лечения опаснейших заболеваний. Я знал, что иммунная система лошадей обладает большим потенциалом, превышающим человеческий. А способность вырабатывать антитела может быть в сотни раз выше, чем у некоторых животных. Так почему трёхдневная поездка убивала этих животных, словно чума?
Увы, у меня был единственный ответ: стресс, изменившееся кровяное давление, потёкшая вспять или замершая лимфа – это кого угодно убьёт за считанные часы, если не минуты. Добавить к этому особенности костной системы, угрожающей отёком легких за долгое лежание на боку (как это было с мышастой кобылой), – и картина маслом получается на загляденье. Мда уж…
Я соскочил с кровати и начал одеваться в темноте, лихорадочно перебирая варианты – что я могу сделать в этой ситуации? Лекарств, снижающих артериальное давление, здесь нет, и не факт, что они бы подошли лошадям, если бы имелись. Пустить кровь, чтобы снизить давление? Попробовать разогнать лимфу, чтобы снизить риск интоксикации? Или просто помочь справиться со стрессом, уменьшить его, ибо психосоматику никто не отменял, даже у животных. Начать я решил с последнего.
Когда я появился на корме, труп серебристого чуда уже убрали, и я малодушно побоялся подойти к борту, чтобы услышать где-то позади корабля плеск пирующей рыбы.
– Что с остальными? – спросил я, продолжая засучивать широкие рукава ночной рубахи.
Мне ответил один из помощников коневода, сквозь зевок:
– Вроде, спят. Рыжей хуже. Ты куда?
На моё движение встрепенулись и помощники, и сам хозяин, стоявший в темноте лицом к морю.
– Хочу кое-что проверить. Подержите кто-нибудь факел, – я раздвинул куски ткани, в которых сейчас, ночью, не было никакой необходимости, и присел перед первой же глыбой мышц – игреневой кобылой.
Лошадь то ли спала, то ли собиралась последовать за своей сестрой. Бока её тяжело ходили и были влажные. Я погладил в темноте неподвижную морду и сунул ладонь под нос, как мы обычно это делали на конюшне, чтобы дать животному познакомиться с нашим запахом:
– Ты спишь или не спишь? – на мой вопрос тихо фыркнули, и я был уверен, что, чувствуй себя кобыла хорошо, она бы уже попыталась подняться. – Ты спи, отдыхай, а я тебя поглажу…
И, разговаривая с ней, как с ребёнком, я сначала отёр её влажные бока краем занавески, а потом начал гладить, имитируя чистку, ибо щётки у меня не было. Кобыла, мне показалось, вздохнула, но продолжила лежать.
Мда, над таким большим телом я ещё не работал… В кэнолских конюшнях массажа лошадям не делали в прямом смысле этого слова, по крайней мере, я этого не видел. Но чистка, которую так любили лошади, заменяла его. И в самом деле – энергичные движения с нажимом вполне заменяли лёгкую расслабляющую процедуру. Можно было не сомневаться, что даже самый сильный скакун бы захандрил, будучи лишён привычной конюшни и привычного движения (и всё это помимо магических вывертов).
Я перестал разговаривать и перешёл на мурлыкающе задумчивое пение.
– Что ты делаешь, студиозус? – подал голос сир Кэфелау, решивший, что я просто здесь, как жалеющий зевака, собрался погладить больную лошадку.