– Привожу мышцы в тонус и снимаю напряжение, – я мотнул головой в сторону гнедого по соседству, лежавшего к нам мордой и заинтересованно наблюдающего за моими движениями одним глазом, вторым, вероятно, он продолжал дремать. – Вы бы тоже занялись делом. Сколько они спят уже?
Обычно лошади спят в лежачем положении два-три часа, особенности строения тела им не позволяют это делать дольше, и могут подремать стоя.
– Третий час пошёл, – мне ответили.
Но любая разбуженная лошадь, к тому же находящаяся в состоянии возбуждения, обязательно бы поднялась.
Ко мне подошёл второй помощник, тот, что был без факела, и начал наблюдать за движениями рук, сказал: «Угу, понял», – и отправился к гнедому.
Наверное, минул час или около того, моя игреневая начала подавать признаки желания встать на ноги. К этому моменту я основательно почесал её уже щёткой, которую дал хозяин, промурлыкал с два десятка песен и успел сделать своего рода лёгкий лимфодренажный массаж парнокопытного. Опыт я получил знатный. Однако я не торопился с более активными движениями, такими, как, например, постукивания или разминания. Закон массажа, запрещающий его делать в спорных ситуациях, должен был распространяться на всё живое. Сначала снять напряжение и давление – потом остальное.
Кобыла поднялась и позволила мне обработать второй бок. Гнедой уже стоял рядом, также предпочитая чистку своему оборванному сну. Незаметно справа от нас горизонт окрасился в тонкую розовую полоску. Я чувствовал, что смерть недалеко от нас ушла, но уже с интересом наблюдала за нашей надеждой.
Я по-прежнему надеялся, что удастся избежать кровопускания, хотя в моём кармане лежал нож с тонким лезвием, которым я пользовался для откупоривания бутылок с маслом и разрезания ткани на бинты-полоски. Нужно было запустить лимфатическую систему и заставить её явить то самое могущество лошадиных возможностей, о которых я упоминал выше.
– Её надо выгулять, – сказал я усталому, но повеселевшему сиру Кэфелау: – чтобы золотые нити проснулись.
– Какие золотые нити? – опешил мужчина, но отступил, приподнял занавеску, открывая лошади вид на палубу.
Мы медленно вышли из импровизированной конюшни и шаг за шагом впотьмах начали двигаться. Полчаса – и кобыла вошла во вкус, будя всех, кто спал на нижнем ярусе, топотом. Попутно начал работать и очищаться желудок, и, я понял, это не отнимало силы у игреневой, а, наоборот, возвращало. Я лишь боялся, что утром отхвачу от дежурных матросов немало «благодарностей».
Разумеется, к нам скоро вышли, но, выслушав моё предположение о необходимости движения, препятствовать не стали, только попросили делать это в дневное время и тогда, когда команда не мельтешила на палубе. Сир Кэфелау от себя добавил мешочек с монетами, которые должны были бы повысить уровень терпения тех, кто следил за чистотой общественного места.
Прогулявшись с игреневой, мы вернулись, освобождая палубу для гнедого, уже нетерпеливо потряхивающего иссиня-чёрной гривой…
Лошади доплыли до Лапеша в добром здравии. После первой ночи я ими больше не занимался, моим рекомендациям следовали помощники сира Кэфелау, а я с лёгким сердцем отдавался любимому делу, отдыхал и иногда приходил навестить гнедого и игреневую, чтобы угостить их сахаром или фруктами.
Я не знаю, чудо ли помогло, психологический ли настрой самих четырёхногих объектов всеобщего внимания или правило, гласящее, что движение – есть жизнь. Но определённо заслуга моих догадок в этом была.
Кэфелау на прощание снова предложил мне работу у него, и я снова отказался, сославшись на то, что моя стезя иного рода и не связана с животноводством. Тогда мне в руку сунули небывалое вознаграждение – целых десять гольденов! Вероятно, по мнению коневода, потерявшего за первые сутки десять тысяч, я должен был быть благодарен и в восхищении.
Позже, во время возвращения, Гектор мне рассказывал, что всей команде был сделан подарок и каждому в частности с одним условием – они не будут распространяться о том, что происходило во время плавания и как удалось спасти арнаахальское чудо. Да и что видели пассажиры? Ведомых под уздцы лошадок туда и обратно? Нет, секрет их выздоровления покоился глубже простых наблюдений, и точный ответ могли дать только боги, волю которых я исполнял.
Ну, а сир Кэфелау… Я долгое время не отслеживал его деятельность, но периодически слышал новости об удачном приобретении королевской конюшни или какого-нибудь удачливого феодала – знаменитый коневод продолжал с переменным успехом поставлять в Люмерию образчики грации и ума. О последнем качестве я слышал от Его величества Генриха Второго, как и о способности арнаахальских лошадей быстро обучаться.