Вечер в пентхаусе стал новой гранью их игры. Гера пришел ровно в семь, как договаривались. Он не растерялся среди хрусталя и мрамора, но Светлана заметила, как его взгляд, холодноватый и оценивающий, скользнул по интерьеру, будто изучал поле боя. Он не был впечатлен — он был настороже.
Они не бросились друг на друга. Светлана, нервничая, налила виски. Гера отказался, попросив простой воды. Он стоял у панорамного окна, глядя на огни Москвы, которые лежали у его ног, как развернутая карта сокровищ.
«Здесь ты другая, — произнес он, не оборачиваясь. — Натянутая. Как струна».
«А где я не натянутая?» — бросила она вызов, подходя ближе.
«Там, где нет этих… золотых клеток», — он повернулся, и в его глазах читалась не насмешка, а констатация факта.
Именно это и взбесило её. Она хотела сорвать с него эту спокойную маску, доказать, что и здесь, в её владениях, он принадлежит ей. Их поединок в тот вечер был яростным, почти злым. Она кусала его губы, царапала спину, требуя подчинения. А он… он брал её с какой-то медленной, неотвратимой силой, словно доказывая, что ни её деньги, ни этот вид из окна не меняют сути: здесь, в этой постели, главный — он.
Когда страсть истощилась, наступила неловкая пауза. Лежать рядом с ним под итальянским шелком в своей спальне, где ещё витал дух мужа, было страннее и опаснее, чем в массажной комнате.
«Расскажи о своих рисунках», — неожиданно сказал он, ломая тишину.
Светлана вздрогнула. Она забыла, что обмолвилась об акварелях за тем чебуреком.
«Это… глупости. Детские глупости».
«Детское — самое честное. Покажи».
Она смеялась, отнекивалась, но в конце концов, будто загипнотизированная, повела его в кабинет — святая святых, куда не ступала нога даже уборщицы. Из глубины нижнего ящика стола, из-под папок с завещанием и страховками, она достала тонкую папку. Пожелтевшие листы, неуверенные мазки: лесной ручей, яблоня в цвету, рассвет над полем — всё то, чего так катастрофически не хватало в её нынешней жизни.
Гера молча перелистывал листы, и его крупные, сильные пальцы касались хрупкой бумаги с неожиданной бережностью.
«Здесь душа видна, — сказал он наконец простыми словами. — А в тех твоих бумагах, — он кивнул на громоздкий сейф, — только сделки».
В эту секунду он вторгся в неё глубже, чем когда-либо физически. Он тронул не тело, а ту самую забытую, заброшенную девочку с кисточкой, которая все эти годы пряталась в недрах Светланы Всеволодовны.
С того вечера всё пошло под откос. Или, как стала думать Светлана, всё обрело наконец смысл. Она стала забывчивой. Опоздала на важный брифинг, потому что засмотрелась на облака за окном, пытаясь уловить оттенок для небесной акварели. Резко оборвала партнера, который в очередной раз заговорил с ней снисходительно, — в её голосе появились низкие, опасные нотки, позаимствованные у Геры. Она продала одну из своих «безвкусных», как она теперь думала, картин современного художника и на вырученные деньги, тайком, сняла небольшую мастерскую в старом районе. Просто комнату с северным светом.
Однажды ночью, вернувшись с «делового ужина» (который был ужином с Герой в дешевом грузинском подвальчике), она застала мужа дома. Он сидел в гостиной с бокалом коньяка.
«Ты меняешься, Света, — сказал он без предисловий, и его голос был усталым, но зорким. — И пахнешь ты теперь… чесноком и какими-то дешевыми духами».
Ледяной ужас сковал её на секунду. Но затем, к своему удивлению, она обнаружила внутри не страх разоблачения, а раздражение.
«Это называется жизнью, Игорь. Попробуй как-нибудь», — бросила она ему через плечо, направляясь в спальню. Она не обернулась, чтобы увидеть его изумление.
Гера был её наркотиком и противоядием одновременно. Он вытягивал из неё яд years of polished cynicism, а взамен вливал грубую, животную правду. Он не говорил о любви. Он говорил: «Ты сегодня фальшивишь» или «Перестань думать головой, чувствуй телом». Он был её самым дорогим проектом и самой опасной авантюрой.
Финал наступил неожиданно, как обвал. Не муж узнал всё. Узнала она сама.
Она стояла в своей потайной мастерской перед чистым листом. Впервые за двадцать лет в её руке была не ручка от Montblanc, а кисточка. Она пыталась поймать тот самый свет из окна, свет, который видела в детстве в деревне у бабушки. И у неё получалось. Получалось по-детски, неумело, но искренне.