В этот момент в дверь постучали. Не привычный, вежливый стук курьера, а твердый, уверенный. Сердце ёкнуло — только один человек знал это место. Она открыла.
На пороге стоял Гера. Но не тот Гера, которого она знала. Он был в хорошем, но простом костюме, его волосы были коротко стрижены, а в руках он держал не сумку с маслами, а папку.
«Привет, Света, — сказал он, и в его глазах не было ни тени той профессиональной интимности, которая была в салоне. Там была холодная, четкая решимость. — Мне нужно поговорить с тобой. Не как с клиенткой. И не как с любовницей».
Он вошел, окинул взглядом студию, её мольберт, и едва заметная усмешка тронула его губы.
«Меня зовут не Гера. И я не массажист. Я частный следователь. Ваш муж, Игорь Вячеславович, нанял меня полгода назад. Чтобы проверить вашу… лояльность. И найти компромат. На случай развода».
Мир не рухнул. Он замер. Он схлопнулся в точку между её рёбер, где секунду назад билось сердце.
«Почему…» — её голос был чужим шепотом.
«Почему я вошел в роль слишком глубоко?» — он закончил за неё фразу, подходя ближе. Его папка упала на пол. — «Потому что я должен был изучить тебя. Стать твоей слабостью. И я изучил. Я узнал Свету. Настоящую. Ту, которую убила Светлана Всеволодовна. И… я перестал работать на него месяц назад. Но не перестал приходить к тебе».
Он протянул руку и коснулся её щеки. Прикосновение было знакомым, но смысл его изменился навсегда.
«У меня есть всё: фото, аудиозаписи из салона, отпечатки на простынях в твоей спальне. Всё, что нужно ему, чтобы оставить тебя ни с чем. Он заплатил мне за это».
Светлана смотрела на него, не в силах дышать. Предательство было таким полным, таким изощренным, что его масштаб ошеломлял.
«Что ты хочешь?» — сумела выдавить она.
«Я хочу предложить сделку, — сказал он, и его глаза стали жесткими, как в первый день в салоне. — Но не с ним. С тобой. У меня есть его документы. Не такие чистые, как он думает. Я предлагаю обмен. Его молчание — на твою свободу. И на нас».
«Нас? — она горько рассмеялась. — Какой может быть «нас» после этого?»
«Тот «нас», который начался в чебуречной, — тихо сказал он. — Где нет Светланы Всеволодовны и наемного следователя. Есть только я и ты. И твои дурацкие рисунки».
Он наклонился и поднял с пола папку. Не ту, что принес, а ту, с её детскими акварелями, которая стояла у мольберта.
«Выбирай, Света. Либо ты идешь к нему сейчас и рассказываешь всё, а завтра начинаешь войну, в которой у тебя в руках только кисточка. Либо ты берешь эту папку с его грехами, идешь к нему и диктуешь условия. А потом… потом мы уезжаем. Недалеко. Но туда, где пахнет не деньгами, а красками и землей».
Он положил перед ней на табурет два файла. Толстый — с компроматом на мужа. И тонкий — с её акварелями.
«Я буду ждать до завтра. В чебуречной. Если придёшь — значит, выбрала себя. Если нет… значит, выбрала клетку. И я исчезну. Навсегда».
Он повернулся и вышел, не закрывая за собой дверь. Светлана осталась одна среди запаха масляной краски и свежей бумаги. Перед ней лежали две жизни. Одна — выстроенная, безопасная и мёртвая. Другая — непредсказуемая, опасная и живая.
За окном медленно спускались сумерки над Москвой. Башни «Сити» начали загораться огнями, напоминая о клетке из стекла и бетона. Светлана медленно подняла руку и коснулась сначала толстого файла. Потом — краешка хрупкого, пожелтевшего листа с яблоней.
Глубокий вдох. Выдох. В тишине мастерской было слышно, как где-то внутри неё, с треском рушатся толстые стены, которые она строила всю свою взрослую жизнь. И на руинах, слабая, но непокорная, поднималась та самая девочка с кисточкой.
Она взяла в руки обе папки.
Следующие часы стали для Светланы странной смесью леденящего ужаса и кристальной ясности. Она не поехала домой. Она осталась в мастерской, заперла дверь и включила на телефоне авиарежим. Света с акварелями и тень Светланы Всеволодовны вели молчаливую войну внутри неё, и на этот раз девочка с кисточкой не собиралась сдаваться.
Она открыла толстый файл. Там был не только компромат на мужа — отмывание денег через офшоры, связи с сомнительными фигурами, доказательства подтасовок в крупных госконтрактах. Там была и её собственная история, рассказанная объективом скрытой камеры и записанная на диктофон. Фрагменты их разговоров в салоне, в машине, даже здесь, в мастерской. Голос, который она не узнавала — живой, смеющийся, жалующийся, страстный. Глядя на распечатанные фотографии себя самой — с растрепанными волосами, счастливую за столиком в чебуречной, спящую рядом с ним в её же постели — она испытывала не стыд, а жгучую ярость. На это всё посмел смотреть чужой, оценивающий, враждебный взгляд. Взгляд её мужа.