Она задумалась, глядя в окно, где спешили чужие люди. «Я хочу молчать. Месяц. Не видеть тебя. Не видеть его. Не видеть эту проклятую башню. Хочу понять, кто я, когда меня никто не держит — ни за золотую клетку, ни за… компромат».
«А потом?»
«Потом… я позвоню. Или не позвоню».
Гера встал. Взглянул на неё долгим, прощальным, но не окончательным взглядом. «Я буду ждать. У того ручья. Из твоего рисунка. Я его нашёл. Он существует».
Он развернулся и пошёл к выходу, оставив на столе толстую папку и недопитый чай.
Светлана сидела одна, прижимая к груди тонкую папку с детскими рисунками. Она не чувствовала ни победы, ни счастья. Она чувствовала тишину. Оглушительную, пугающую, прекрасную тишину после бури. Впереди был не «с ним» или «без него». Впереди была она сама. С акварельными красками, с горьким опытом и с хрупкой, но своей собственной свободой. И это было страшнее и больше любого оргазма, любой сделки и любой страсти. Это было начало.
Месяц разлуки стал для Светланы очищением. Она продала пентхаус, «Порше» и большую часть бриллиантов, оставив себе лишь скромную, но невероятно значимую сумму — достаточно, чтобы не думать о хлебе насущном, но недостаточно, чтобы чувствовать тяжесть прежней жизни. Она нашла маленький, светлый дом с мастерской на окраине Подмосковья, у самого леса. Никто не знал её здесь. Она была просто Светой — странноватой новой жительницей, которая много гуляет и пишет странные, несовременные картины.
Она не звонила. И он не звонил. Но однажды утром, выйдя на крыльцо с чашкой кофе, она увидела у калитки его старенькую Camry. Сердце не заколотилось в панике, а странно и глубоко заныло, как ноет давно забытая, но дорогая рана.
Гера стоял, прислонившись к машине, и смотрел на неё. Он был в простой рабочей одежде, в руках — не папка, а большой, потёртый холст, завёрнутый в ткань.
«Я нашел тот ручей, — сказал он просто. — Но нарисовать его не смог. Решил, что это должна сделать ты».
Она молча отступила, пропуская его в дом. В мастерской пахло красками, скипидаром и свежей выпечкой. Он поставил холст у стены, обернулся. Месяц разлуки вгрызся и в него: взгляд стал глубже, в уголках глаз залегли новые морщины.
«Я не прошу прощения, — начал он. — Его не может быть. Я был оружием в его руках. Но я… сломал прицел».
«Почему?» — один-единственный вопрос, на который у неё всё ещё не было ответа.
Он подошёл ближе, но не касался её. «Потому что, изучая тебя, я увидел в тебе того же зверя в клетке, что и в себе. Только клетки были разные. Твоя — из золота. Моя — из долга, из необходимости выживать здесь, на чужой земле. И когда я давал тебе свободу на массажном столе… я чувствовал, как и мои собственные цепи ослабевают».
Света закрыла глаза. Правда была горькой, но чистой, как полынь.
«И что теперь?» — прошептала она.
«Теперь я предлагаю не сделку. Я предлагаю пари. Попробуй сделать со мной то, что делала в своей старой жизни — используй меня. Как натурщика. Как… объект. А я попробую быть не массажистом, не следователем, а просто мужчиной. Для тебя. Посмотрим, что из этого получится. Один день. Одна ночь».
Она открыла глаза и кивнула. Не из доверия. Из любопытства. К нему. К себе.
«Разденься», — сказала она, и в её голосе впервые прозвучали не просьба и не страсть, а команда художника.
Он, не спуская с неё глаз, медленно снял футболку, штаны, ботинки. Встал посвое мастерской, залитой косым вечерним светом. Его тело было историей побед и поражений: шрамы, мощные мышцы, татуировка на плече — орёл, летящий над горами. Он был совершенным творением, но не богов, а жизни, борьбы, боли.
Света взяла уголь. И начала рисовать. Она вела линию по бумаге, а её взгляд водил по его коже, по каждому изгибу, каждому шраму. Это был самый откровенный, самый медленный стриптиз на свете — стриптиз души через призму плоти. Он стоял недвижимо, но его дыхание становилось глубже, а в глазах разгорался знакомый, тлеющий огонь.
Она рисовала час, может, больше. Потом отложила уголь.
«Теперь твоя очередь», — сказала она, и начала раздеваться сама, медленно, не отрывая от него взгляда.
Когда она осталась в одних трусиках, он не выдержал. Несколько шагов — и он был рядом. Его руки обхватили её не с яростью прошлых встреч, а с какой-то невероятной, почти невыносимой бережностью, будто он боялся раздавить хрупкую бабочку, которая только что выпорхнула из кокона.