Он добровольно и без сожаления расстался с наворованным богатством, сердечно признался, что запутался в жизни, нанес партии непоправимый вред и хотел бы, по его словам, раскаянием и помощью следствию искупить вину перед обществом. Следствие, воспользовавшись раскаянием секретаря обкома, пустилось на тактический ход, объявив, что Тилляходжаев в закрытом судебном заседании приговорен к расстрелу и что приговор обжалованию не подлежит. Как оживились, приподняли головы многие арестованные чиновники из партийного и государственного аппарата в московской тюрьме под романтическим названием «Матросская тишина». Все, что только можно было свалить, они дружно перекладывали на Анвара Абидовича, какой с мертвеца спрос.
Следователи терпеливо фиксировали заведомую ложь и по вечерам показывали протоколы допросов Тилляходжаеву, вызывая у того справедливый гнев, бывшие коллеги в подлости и коварстве превзошли все его ожидания. Учитывая эмоциональность секретаря обкома, вспышки возмущения надо было видеть, а еще лучше снимать на видеокассеты, такие бурные сцены не удавались и гениальным актерам. Не менее интересными оказывались очные ставки с оговорившими его соратниками по партии, с соседями по многочисленным президиумам. Что и говорить, трудной ценой он выторговал себе жизнь. У него осталось одно желание – умереть в собственной постели, оттого и старался угодить следствию, чтобы за рвение скостили ему и те пятнадцать лет, что получил он взамен расстрела.
Чистосердечное признание и раскаяние бывшего хозяина Заркента многим в республике не понравилось, дважды пытались подпалить его дом, чтобы укоротить язык, но дважды поджигателя в последний момент настигала пуля в затылок. Двое убитых с канистрой бензина у глухого дувала дома Тилляходжаевых наводили на серьезные размышления, от семьи отступились, третьего смельчака не нашлось. Артур Александрович оставался верен своему слову и страховал семью своего покровителя надежно, ровно год в семье под видом родственника жил незаметный парень по имени Ариф, стрелял он всегда на звук, пользуясь глушителем, промашка исключалась.
Спас Анвару Абидову однажды жизнь и Сухроб Ахмедович, он случайно узнал, что, когда Тилляходжаева привезут в Ташкент на очную ставку с одним высокопоставленным человеком, находящимся еще у власти, его отравят. Деталей и исполнителей заговора против секретаря обкома он не знал, но посчитал своим долгом поставить Шубарина в известность. Японец встал за своего бывшего покровителя стеной, что, в общем-то, понравилось Сенатору. Японец и потребовал, чтобы он немедленно поставил в известность КГБ, что прокурор и сделал.
Вслед за Анваром Абидовичем последовал арест еще целого ряда крупных деятелей, что вновь явилось полной неожиданностью для населения, да и партийного аппарата тоже, взяли под стражу всю коллегию Министерства хлопководства республики во главе с министром. Никто из них, как и заркентский секретарь обкома, ни в чем не отпирался. Судебный процесс, проходивший в Москве, поразил разложением даже такого циничного человека, как Сухроб Ахмедович. Члены коллегии ведущего министерства хлопкосеющей республики выглядели просто жалкой шайкой жуликов, погрязших в беспросветной пьянке и воровстве. Дня не проходило без коллективного застолья, пили в рабочее время, в служебных помещениях, в кабинете самого министра и многочисленных залах. «Трактир какой-то, а не министерство», – охарактеризовал один из обвиняемых собственное ведомство. Как же в такой атмосфере не воровать, не приписывать? Марочные коньяки каждый день не по карману даже членам правительства.
То, что ни один член огромной коллегии хлопковой промышленности Узбекистана не избежал соблазна приворовывать из государственной казны и за деньги шел на что угодно, на любые приписки, подлог, фальсификацию, натолкнуло его на важную мысль. Он раньше других вычислил, что весь номенклатурный аппарат, сложившийся при Рашидове и в принципе подобранный им лично или его доверенными людьми, как и осужденные члены коллегии, рано или поздно будут сметены подчистую. Нет, ни на одну карту из прежней номенклатурной колоды человеку с долгосрочной и твердой программой ставку делать нельзя, все они повязаны старыми грехами, и за любым из них при нарождающейся в стране гласности появится грязный хвост.
Ставку нужно делать на других, и прежде всего на таких, как он сам, кого раньше по тем или иным причинам не подпускали к дележу пирога. Наверное, они мало чем будут отличаться от своих предшественников, зато у них нет дурно пахнущего хвоста, негде было вымазаться.
Открытие сие столь возвысило Сухроба Ахмедовича в собственных глазах, что он даже внешне переменился, стал ходить еще более важно и отвечать на вопросы с долгими и глубокомысленными паузами, словно уже бегали за ним по пятам и стенографировали для истории каждое его слово. Переменилось, и заметно, его отношение ко многим коллегам по Белому дому, как называл белоснежное здание ЦК на берегу Анхора Салим Хасанович, особенно к вышестоящим. В одно утро Сенатор понял, что все они временщики, прозрение подтверждалось и материалами на многих из них, которыми он конфиденциально располагал. Метать перед ними бисер, как продолжали делать все вокруг, следуя укоренившимся в этих стенах традициям, оказывалось глупым, да и не модно, не в духе времени, при демократических взглядах и манерах нового генсека.
Поведение заведующего Отделом административных органов, ставшего в Белом доме сразу заметным человеком, к которому благоволил сам Тулкун Назарович, не могло не броситься в глаза коллегам. Одни думали, что Акрамходжаев, занимая такой пост, неожиданно ставший в ЦК ключевым, располагает данными на некоторых высокопоставленных товарищей, оттого и отношения строит подобным образом, что вообще-то характерно для этой среды. Другие, уже привыкшие к крутым и частым переменам власти, думали, а может, кто-то наверху и даже из самого Кремля делает ставку на него, а почему бы и нет? Ведь он поднялся только со смертью Рашидова, и в служебной записке при назначении писал, что он со своими взглядами и принципами много лет не мог защитить докторскую диссертацию о правовом государстве в условиях сложившегося социализма и что дальше районный прокурор хода не имел. Чем не кандидатура?
Но как привести к власти себе подобных, не затусованных в прежней затрепанной колоде? Как бы он ни раскладывал новую колоду карт без замусоленных валетов, королей, тузов и дам, пожалуй, и без шестерок тоже, новый пасьянс никак не складывался. Разве только следовало держаться подальше от самых одиозных, скомпрометировавших себя пиковых валетов, рассуждал он, открывая всю тяжесть политической возни, в которую окунулся и вне которой себя уже не мыслил. Да, никогда не думал он, что так неподъемна ноша политика, рвущегося к власти. Перспективы, перспективы, а сегодня без помощи Тулкуна Назаровича и ему подобных не обойтись, Сенатор это понимал, хотя явно переходить на их сторону, афишировать связи не стоило. Жить в волчьей стае и не выть – этому в новой среде еще предстояло научиться, хотя его сущность (сыщика и вора в одном лице) предполагала быструю адаптацию в политической среде. Но времени для адаптации как раз и не оказалось, перемены в стране происходили стремительно: рушились вечные стереотипы, отметались незыблемые железобетонные догмы, сметались вчерашние авторитеты, намечались невероятные перемены в общественной жизни, провозглашались и обсуждались невозможные доселе идеи, в газетах и журналах публиковалось неслыханное, по телевизору говорили такое… Растерялись в шоке все: партия, народ, правовые органы, суды, только вольготнее в своей тарелке чувствовал себя преступный мир.
«Наконец-то дали нам дышать, неразбериха для нас самое подходящее время, – говорил Беспалый во хмелю, доставивший все-таки на дом Сухробу Ахмедовичу комплект ручного инструмента из золингеновской стали. Если такова демократия или там ее… плю… рализм мнений, – мы за нее двумя руками, не дадим бюрократам и всяким сталинистам задавить свободу и гласность. Можете на нас вполне рассчитывать», – бахвалился пьяный Артем Парсегян своему давнему другу и подельщику прокурору Акрамходжаеву.