Но крепко замусоленная рашидовская колода номенклатурных карт таяла на глазах, слишком уж часто стали выпадать из нее тузы и короли, о возврате в колоду не могло быть и речи, битой оказывалась пиковая масть.
Если когда-то арест Анвара Абидовича Тилляходжаева, секретаря Заркентского обкома партии, вызвал в республике шок, то теперь взятие под стражу людей подобного ранга воспринималось спокойно и даже с любопытством, спрашивали, кто же следующий? Покончил с собой при задержании туз бубновый, каратепинский хан, тот самый секретарь обкома, который без ложной скромности любил, когда его называли «наш Ленин», не меньше. Располагал информацией Сухроб Ахмедович, что нити хищений в ocoбo крупных размерах потянулись к некоторым секретарям ЦК, и опять рушилась концепция, где расчет строился на людей из прежней колоды, валетов пиковых и прочей пиковой масти. Но не только крушение, крах партийной элиты республики расстраивал его, с этим он смирился и считал неизбежным, уж слишком они дискредитировали себя перед народом и даже без тех сенсационных тайн, что вскрывались чуть ли не каждый день в республиканской и центральной печати и выплескивались на судебных процессах, как, например, того же Анвара Абидовича или у его свояка, начальника ОБХСС области, полковника Нурматова.
Кто останется равнодушным к пудам золота, к миллионам, припрятанным в тайниках и у родственников, к коврам ручной работы, гниющим в сараях и на чердаках, и это в крае, где многодетный дехканин за тяжкий труд на хлопковых полях от зари до зари получал в лучшем случае сто рублей в месяц. Край, где он жил, для посвященного человека открывался еще одной неожиданной стороной. При всей неограниченной власти партийного аппарата, как и везде в стране, тут на равных правили и тайные силы, что-то наподобие теневого кабинета.
Если сказать кому-то, что назначение иного министра решается не в Ташкенте, а в скромном горном кишлаке Аксай, под Наманганом, наверное, многие приняли бы за байку и посмеялись. Но смеяться не следовало, Сенатор знал расклад сил в Узбекистане как никто другой, и если бы за него ходатайствовали из Аксая, то он уже давно сидел где-нибудь повыше даже, чем сегодня. Скромный директор агропромышленного объединения, дважды Герой Социалистического Труда, депутат Верховного Совета, ценитель чистопородных скакунов, бывший учетчик тракторной бригады, недоучка Акмаль Арипов, любивший, возможно, в пику каратепинскому хану, чтобы его называли «наш Сталин», но и благожелательно откликавшийся на «наш Гречко», чуть ли не подменял Верховный Совет республики. Сюда, в Аксай, прежде всего тянулись за поддержкой соискатели министерских портфелей. Он настолько считал себя сильным, что позволял себе, не таясь, называть самого Шарафа Рашидовича – Шуриком. Шурик и звонил ему чуть ли не ежедневно, отладили дорогостоящую правительственную связь с резиденцией аксайского хана. Не смог Сенатор в свое время найти дорогу ни к Шарафу Рашидовичу, ни к аксайскому хану, они вполне обходились и без районного прокурора Акрамходжаева, но сегодня без него, как он считал, не может обойтись и всесильный Акмаль Арипов.
Если к судьбам многих высокопоставленных деятелей он относился равнодушно, а в иной раз и радовался их беде, как в случае с Анваром Абидовичем и каратепинским ханом, пошедшим на самоубийство, что, честно говоря, с облегчением было принято во многих заинтересованных кругах, у всех в памяти оказывались еще свежи искренние признания заркентского секретаря обкома, оба они могли при случае стать ему конкурентами в борьбе за высшую власть, то его отнюдь не радовало, что следователи по особо важным делам все теснее сжимали кольцо вокруг аксайского хана.
Акмаля Арипова отдавать в руки правосудия Сенатору не хотелось. Удивительно быстро стала меняться жизнь, еще год-два назад кто бы мог предвидеть судьбу Анвара Абидовича и каратепинского хана, они казались вечными, незыблемыми и с высоты своего положения кичливо посматривали на Акмаля Арипова, хотя знали его связи и возможности. Как они втайне радовались, что сама Москва решила заняться делами аксайского хана, ибо народ в округе завалил престольную жалобами и слезными мольбами о средневековой дикости нравов, царящих в Аксае, где правил друг Рашидова, народный депутат Акмаль Арипов, щедро награждаемый ежегодно государством золотыми звездами, орденами и медалями.
Но у Москвы тогда оказались руки коротки против миллионов Акмаля-ака, в силе был еще Шараф Рашидович, да и Леонид Ильич снисходительно относился к шалостям в Средней Азии, знал он Акмаля Арипова и не хотел обижать друзей Шурика. Но комиссия ЦК КП Узбекистана занялась все-таки аксайским ханом, и возглавил ее для объективности человек из Президиума Верховного Совета республики, вот он-то и спас Акмаля-ака. Вывод проверяющих оказался единодушным – ложь и клевета на выдающегося сына узбекского народа, дважды Героя Социалистического Труда, народного депутата, орденоносца и прочая, и прочая…
Параллельно помогли Акмалю Арипову и продажные следователи из Прокуратуры республики, они потрясли хана как следует, Сенатор даже знал приблизительно, во сколько обошелся акт о кристальной честности директора агропромышленного объединения. Но тут аксайский хан не скупился, вопрос стоял круто: быть или не быть. Не обошел вниманием Акмаль-ака и председателя комиссии, своего давнего друга и протеже, это с его помощью тот стал преемником Шарафа Рашидовича, хотя, по всем прогнозам, как, впрочем, предполагал и Шубарин, пятый этаж Белого дома по праву должен был занять Анвар Абидович Тилляходжаев или каратепинский хан, по-самурайски сделавший себе харакири.
Конечно, жалоб на Акмаля-ака хватало, и в них материалов для следствия предостаточно. Находился в бегах и бывший бухгалтер хозяйства, не поладивший с самодуром, он, видимо, писал во все инстанции о крупных финансовых махинациях аксайского хана, только большинство этих жалоб прежде возвращалось в Ташкент, в ЦК с визой разобраться на месте. Через день они попадали в руки того, на кого жаловались, и тот разбирался, не откладывая просьбу в долгий ящик. Теперь письма из столицы с наивными от бессилия адресами, наподобие: «Москва, Мавзолей, Ленину», ибо нигде и никто не хотел выслушать беду дехкан, попадали в руки следствия. Но Сенатор предполагал, что основным свидетелем деяний аксайского хана теперь становился раскаявшийся Анвар Абидович, этот мог рассказать многое о своем сопернике, который некогда ударил его камчой, уводя породистого ахалтекинца Абрека из конюшен колхоза «Москва». Теперь, откровенно говоря, жалел, что предупредил КГБ о возможном покушении на жизнь бывшего заркентского секретаря обкома, по прозвищу хлопковый Наполеон.
Почему же человек из ЦК так переживал, что следствие вплотную заинтересовалось делами и личностью Акмаля Арипова? Он что ему – брат, сват, помог когда, в своем нынешнем положении он вряд ли был нужен Акрамходжаеву. Вроде все верно, но только не для тех, кто знал истинную силу аксайского хана. Мудрый человек был Рашидов, что и говорить, и силой несметной располагал, хоть явной, хоть тайной, но и тот начинал день с телефонного разговора с Аксаем и ни одну серьезную должность не утверждал, не посоветовавшись с другом Акмалем, и с недругами сводил счеты силами людей народного депутата Арипова. Хотя, казалось, для борьбы с врагами у него МВД под рукой, министром там сидел свой человек, собрат по перу, поэт Паллаев, но в иных, особо деликатных случаях, он все же больше доверял разбойнику из горного кишлака, чем коллеге из Союза писателей.
Акмаль-ака был настолько богат, что однажды вполне серьезно сказал хлопковому Наполеону: «Я Крез, а ты нищий». Это Анвар Абидович-то нищий! Десять пудов золота враз отдал добровольно государству и шесть миллионов наличными, с учетом того, что Шубарин предупредил его за две недели до ареста.
Но главное богатство Креза из Аксая составляли все-таки не деньги, и не золото, и не целый табун чистокровных скакунов. Он имел настоящее, профессиональное сыскное бюро, куда люди приходили ежедневно из года в год как на службу. Располагал он огромным досье практически на всех должностных лиц Узбекистана, велись и отдельные папки на людей из Москвы, посещающих республику. Правовые органы много, наверное, отдали бы, чтобы заполучить такой бесценный архив, хранящийся в специальных железобетонных катакомбах Аксая. Может, обладая невероятным компроматом на все случаи жизни, он когда-то сблизился и с Шарафом Рашидовичем? Отсюда, из Аксая, из его подвалов, шли подметные письма на неугодных людей, отсюда запугивали, шантажировали, провоцировали, дискредитировали, и для всего этого он располагал штатом людей, служивших ему верой и правдой. Вот почему спешили в кишлак, затерянный в горах, окольцованный не одной сетью охраняемых шлагбаумов, на поклон министры будущие и опальные. Только заручившись поддержкой аксайского хана, получив от него посвящение в сан, можно было считать себя полномочным министром. И вокруг такого человека сжималось кольцо, и в один день могли исчезнуть в государственной казне сотни миллионов рублей и пропасть в недрах КГБ бесценные архивы, все шло к этому, в исходе судьбы аксайского хана Сенатор иллюзий не питал. Потому что видел и знал, что от него все отвернулись, каждый спасался в одиночку, да и он сам не чувствовал время, жил прежней гордыней, уповал на власть денег и наемных нукеров, которые могли запугать кого угодно, все ждал – если не завтра, то послезавтра в стране изменится ситуация.