Но это ничуть не портило планы Салтыкова. Скорее наоборот. Чем больше становилось известно о реальных способностях Волконского, о его образе мыслей и методах, тем легче было выстроить правильную стратегию. Теперь граф понимал, куда нужно надавить, чтобы завоевать его доверие и лояльность, или хотя бы наладить прочное сотрудничество. Волконский оказался фигурой, с которой можно играть всерьез.
К тому же, для сотрудничества необходим живой человек, а в выживании Дмитрия Сергеевича оставалось все меньше сомнений.
Остаток ночи я провел в персональном ментальном аду, заботливо выстроенном моим собственным фамильяром. Баюн не щадил меня от слова совсем. Тренировка в пространстве снов капитально отличалась от физических забегов по лесу. Здесь не было пауз на то, чтобы перевести дух, не было возможности укрыться за камнем или толстым деревом. Но не было, впрочем, и дыхания, которое следовало переводить, и лучше всякого укрытия защитить мог собственный разум, который всегда с собой.
Мы бились в чистом поле воли и воображения. Баюн наглядно демонстрировал, что значит сойтись в поединке с истинным хозяином сновидения, который точно знает, что делает, и контролирует каждую частичку, каждую малейшую деталь окружающего пространства. Он топил меня в ледяных океанах, обрушивал на голову горы, лишал кислорода и заставлял гравитацию работать в обратную сторону, заключал меня в подземельях без выхода со сдвигающимися стенами, кидал на рельсы, по которым приближался поезд, без возможности пошевелить и пальцем. Мой разум чуть ли не закипал от перегрузки, пытаясь логически отрицать каждую новую, убийственно реалистичную угрозу.
Правда, стоит отдать коту должное — время от времени он подкидывал мне спасательные круги. Бросал кость в виде скрытого, но заметного страха или переживания. Оставлял крошечные бреши в своей идеальной обороне, чтобы я, проявив должную бдительность, мог их уловить и эксплуатировать. Я учился бить в эти болевые точки, навязывая ему свои правила игры, перехватывая контроль над кусками его же сна.
Разумеется, это были фальшивки. Имитация слабостей, созданная специально для обучения. Баюн контролировал ситуацию от и до.
Но мне нужно было понять, как работает настоящее воздействие. И тогда я решил ударить по одной из его реальных, не выдуманных слабостей, единственной, о которой знал. По той единственной болевой точке, о которой знал наверняка.
Вспомнилась история, которую он рассказывал мне во время одного из сеансов кототерапии. Про его первого друга-человека из древних времен. Того самого, что стал одержим идеей бессмертия и в итоге потерял себя.
Я сосредоточил всю свою волю, собрал ментальный резерв в кулак и вплел в канву его сна жесткую, бескомпромиссную идею: «Твой друг жив. Ты успешно сделал его бессмертным. Это преследование его не испортило, и вы продолжили свое путешествие бок о бок, и ты знаешь, что оно продлится до конца времен».
Декорации первобытного леса дрогнули и сменились залитой солнцем степью. Рядом с огромным представителем семейства кошачьиих появилась фигура человека в простой древнерусской одежде. Он смеялся, трепал кота по загривку, рассказывал какую-то историю.
И на какое-то мгновение — крошечную долю секунды по меркам вечности — Баюн повелся.
Я почувствовал, как колоссальное давление его воли ослабло. Океан чужой мощи отступил. Фамилиар замер, его янтарные глаза расширились. Он погрузился в эту иллюзию, позволив себе на мгновение уверовать в то, что величайшая трагедия его жизни оказалась лишь дурным сном.
Осознание того, что я творю, оказалось хуже любого ледяного океана, резануло по самой моей душе. Я резко сбросил концентрацию. Степь и смеющийся человек мгновенно растворились, вернув нас в исходный сумрак леса.
Баюн медленно повернул ко мне голову. В его взгляде я не мог прочитать совершенно ничего, ни тоски, ни гнева, ни одобрения. Ничего.
— Это было подло, безжалостнейший хозяин, — тихо произнес он.
Ни следа привычного сарказма. Черт бы побрал меня и мою наглость.
— Прости, Баюн, — я выдохнул, чувствуя себя так, словно только что ударил ребенка. Или обидел доброго друга. — Я думал…
Кот внезапно фыркнул, а затем его пасть растянулась в коротком, хриплом смешке.
— Ты думал абсолютно правильно.
Он сел на траву, обернув хвост вокруг лап.
— Я не в обиде, Дима, не переживай. Сам ведь говорил тебе: используй всё, что можешь. В настоящем бою правил нет. Враг выражений не выбирает и чувств не щадит, не щади и ты его.