— Дим, я с тобой, — отрезал Баюн, и в его голосе прозвучала древняя, первобытная мощь. — В этот раз я сдерживаться не буду.
Это заявление подействовало лучше любой ободряющей речи. Ощущение того, что мою спину прикрывает мифическое существо, готовое разорвать в клочья любую ментальную угрозу, придало мне всю уверенность, какая только была возможна.
Больше не осталось сомнений.
— Поехали, — коротко скомандовал я.
И шагнул в сон бессмертного некроманта.
Пересечь границу сновидения оказалось пугающе легко. Ни попыток вышвырнуть нас обратно в межсонье, ни даже пассивного сопротивления. Грань покорно расступалась перед нами, принимая гостей.
Мы очутились в длинном, светлом коридоре. Исключительно, невероятно реальном. Сон ощущался максимально заземленным, куда больше, чем в любом сне, что я заземлял лично. Каменный пол, устланный ковровой дорожкой, под ногами, картины на стенах, пейзаж за окном. Ощущения, запахи — буквально все.
Местность представляла собой, судя по всему, замок или дворец. Но ничего общего с мрачными, сырыми твердынями из историй про восставших мертвецов и поднявших их злых колдунов этот чертог не имел. Наоборот, тут царила величественность, но какая-то уютная, домашняя. Просторные холлы, хорошо протопленные, отличная антикварная мебель, мягкие ковры и общее ощущение до мелочей продуманного комфорта.
Баюн, снова вернувший себе стандартную небольшую (относительно, двадцать кило все-таки) форму, шел рядом, бесшумно переступая мягкими лапками, то и дело внимательно зыркая по сторонам в поисках любого намека на угрозу.
Мы свернули за угол и наконец-то наткнулись на хозяина крепости.
Вместо надменного, хоть и изможденного колдуна с презрительной усмешкой, какого я запомнил по реконструкции капитана Воронцова, перед нами стоял милейший старикан. Одетый в старомодный камзол, он возился у небольшого столика с книгами.
Услышав шаги, старик обернулся. Его глаза комично расширились, а на лице расцвела совершенно искренняя, широкая улыбка.
— О, гости! — всплеснул он руками, едва не уронив фолиант. — Гости! Наконец-то кто-то проведал меня, решил разбавить мое одиночество!
Он засеменил нам навстречу, излучая такой концентрированный восторг, что я на секунду опешил.
— Приветствую, путник! И вашего великолепного четвероногого спутника тоже, — старик отвесил поклон. — Аристарх Ростовский к вашим услугам, почтенные мастера. Проходите, проходите же!
— Доброго здравия, Аристарх, — ответил я, стараясь говорить вежливо, но нейтрально. — Мы, право, не то чтобы мастера…
Правда это или нет, скромность в таких делах не помешает. Если вся эта идиллия действительно хитроумная ловушка, пусть лучше он нас недооценивает. Продемонстрировать зубы мы всегда успеем.
— О нет, не скромничайте! — горячо возразил Аристарх, замахав руками. — Найти мой скромный чертог в бескрайнем пространстве снов под силу только истинному мастеру.
Его голос внезапно дрогнул, а улыбка потускнела.
— По крайней мере, никто до вас так и не находил, — добавил он уже грустно. — Значит, либо я никому на белом свете не нужен, либо и правда путь сюда открыт лишь избранным. Предпочитаю думать о втором!
Пока он говорил, я усиленно прощупывал окружающий фон собственным сознанием. Пытался считать его намерение, ощутить саму ткань этого сна, уловить хотя бы малейшие эманации фальши, хитрости или затаенной угрозы. Просто-таки требовал от самого себя найти хоть какой-то подвох.
Но не находил.
По всем признакам выходило, что мы действительно находимся в гостях у одинокого, бесконечно несчастного старика, ставшего пленником собственного вечного сна. Что он действительно, искренне, от всей души рад нас видеть и принимать в своем замке. За триста лет изоляции любая надменность выветрится, уступив место потребности в живом общении.
Аристарх жестом пригласил нас следовать за ним по коридору.
— Честное слово, господа мои хорошие, — бормотал он на ходу, поминутно оглядываясь, словно боясь, что мы исчезнем. — Я даже не испытываю уверенности, что мой собственный разум прямо сейчас не играет со мной злую шутку! Столько веков тишины…
— Вам было одиноко, правда ведь? — спросил я, поддерживая беседу.
Старик посмотрел на меня с такой тоской, что я аж сам чуть не заразился этим чувством.
— О, «одиноко» — колоссальное преуменьшение моего положения, — горько усмехнулся он. — Невыносимо, господин. Абсолютно невыносимо. У меня здесь ничем не ограниченная сила. Моя воля формирует материю. Но что толку в просторных залах, если в них некого пригласить? Какой есть смысл в яствах всего мира, если ими не получится угостить ни единого доброго человека? Зачем нужны чудеса за пределами всякого воображения, если нет ни одной живой души, способной ими впечатлиться?