Не получилось.
Я не знал ни пощады, ни меры. Аристарх воплощался в Илью, надеясь вызвать у меня жалость, а я отрывал этому фантому ноги. Он принимал форму Василисы, пытаясь сыграть на чувстве вины, а я сжигал его заживо. Он пробовал притвориться Милорадовичем, а я просто испарил всю влагу из его организма, превратив в иссушенную мумию.
Некромант метался от образа к образу. Он притворялся Марией, дедом Игнатом, даже вытащил из моей памяти лицо моей собственной матери из реальной жизни. Но все это воспринималось как пантомима для слепого. То есть, никак не воспринималось.
Я наотрез отказывался играть в эти игры. Мое сознание заковалось в ту самую непробиваемую броню, о которой говорил Баюн, и всякий дешевый трюк попросту соскальзывал с нее, не оставляя и царапины.
За каждый его фокус, за каждую жалкую попытку надавить на больное, изобразить замечательных людей, на которых такая шваль не имела права даже смотреть, я насылал на него кошмары вдвое хуже. Вдвое больнее. Вдвое жестче.
Я переписывал законы окружения налету, ломал его восприятие, пропускал через мясорубку концептуальных пыток, игнорируя его вопли. Вскоре не осталось такой муки, какой бы он не испытал на собственной шкуре.
И вот, окончательно разбитый, доведенный почти что до безумия, Аристарх Ростовский сдался. Скулящий, бесформенный комок энергии замер у моих мнимых ног, не предпринимая больше ни единой попытки к сопротивлению.
Я позволил ему вернуть себе привычный человеческий облик. Аристарх снова стал сухоньким стариком, только теперь его камзол висел лохмотьями, а в чертах лица читалось признание безоговорочного поражения.
— А теперь, дорогой Аристарх Батькович, мы с тобой побеседуем, — сказал я, глядя на него сверху вниз.
Некромант с трудом поднял голову.
— О чем нам с тобой беседовать? — прохрипел он.
— Да все о том же, дружище, — я сложил руки на груди. — О твоем ремесле.
Я изложил ему свое предложение. Суть была проста: он по-настоящему учит меня некромантии. Точнее, выдает хотя бы один конкретный, рабочий ритуал, который позволит мне допросить свежеумершего наемника. Взамен он получает возможность возродить свое забытое искусство через ученика и тем самым отомстить собственным преследователям, что загнали его сюда.
Аристарх издал звук, похожий на сухой кашель.
— Мои преследователи давно уже мертвы, — ответил он, кривя губы. — Все до единого. Истлели века назад. А я еще жив. Какая мне радость от твоей мести? Тебя же, как моего ученика, попросту убьют новые ищейки. Какой в этом смысл?
— Смысл в том, что в обмен на нужное знание я отпущу тебя обратно в твой сон, — произнес я.
Да, оставлять его болтаться на изнанке мира было опасно. Он мог подстеречь еще одного сноходца, мог попытаться захватить чужое тело и привести к гибели невинного человека, и больше не повторить ошибок, которые допустил со мной. Но я все равно пока не знал, как убить его здесь окончательно. Вернуть статус-кво казалось самым логичным выходом из тупика.
Старик покачал головой.
— Мне все равно, в какой тюрьме проводить вечность. В своем ли сне, в чужом ли. Я уже давно перестал упиваться ложным всемогуществом в собственном увековеченном сознании. Ты был абсолютно прав за столом. Это все равно, что бесконечно перечитывать книгу, которую сам же пишешь, сидя в одиночном заключении.
— Так почему же ты так и не умер? Зачем продолжаешь обрекать себя на это?
Некромант попытался рассмеяться, но я четко уловил исходящую от него волну чистейшего страха. Страха перед одним лишь упоминанием смерти.
— Я большую часть своей жизни изучал смерть и ее магию, — заговорил он, и его голос задрожал. — Проводил множество, множество опытов. И знаешь что? Никогда и ни у кого не получалось призвать душу обратно в тело спустя час после смерти. Душа не откликается на зов после этого времени, ее невозможно найти по ту сторону, как ни ищи. Следовательно, ее не существует вовсе. Она растворяется. После смерти ждет лишь пустота и абсолютное забвение.
— Или новая жизнь, — возразил я.
Некромант горько, надрывно засмеялся.
— Оставь эти побасенки для наивных детей и церковников.
— Я бы не был в этом так уверен, — парировал я, не меняя интонации.
Старик вскинулся. В его глазах мелькнула былая надменность.
— Да кто ты такой, чтобы быть уверенным в вопросах смерти⁈ — выплюнул он. — Нищий дворянчик, мелкий провинциальный чиновник, выскочка, что ты вообще можешь знать об этом?